— Ты слышал это, Гуанакачири? — проговорил Каонобо. — Длинный Нож сказал правду.

— Да, старейшина, — поклонился Гуанакачири, — и я согласен с нею.

— Вот и хорошо… Оставьте меня все, я буду говорить с Длинным Ножом наедине.

Краснокожие и бледнолицые удалились, а Сухов опустился на колени и присел на пятки по индейскому обычаю.

— Я слушаю тебя, Каонобо.

— Чего ты хочешь, Длинный Нож? Что ты ищешь в нашем мире?

— В вашем мире? — насторожился Олег.

Внимательный взгляд старейшины он выдержал, не

дрогнув, не отводя глаз.

— Ты чужой здесь, я это чувствую.

— Ещё никто не признавал во мне чужака, — покачал головою Сухов. — Ты прав, Каонобо, это не мой родной мир. Я попал сюда не по своей вине. Отсюда и моё желание — вернуться туда, откуда я пришёл.

Старейшина кивнул удоволенно и закрыл глаза, словно устав держать их открытыми.

— Тебе нужно золото?

— Золото? — Олег пожал плечами. — Да нет… Золота у меня достаточно.

Каонобо растянул беззубый рот в улыбке.

— Так что же ты тогда ищешь? Славы?

— Пусть её ищут те, кому не хватает почестей.

— Тогда чего?

Сухов усмехнулся.

— Если честно, мне не хватает пяти или шести крупных изумрудов. Без них мы не можем вернуться. Моя задача — отобрать такие камни у испанцев или попросту купить их.

— Ага… Слушай меня, Длинный Нож, очень внимательно и ничего не упусти из моей речи. Я — не тайно. Мой отец был вождём-согамосо в землях муисков, зо-вомых также и чибча. Его звали Мичуа, сын Тискесу-се. — Старейшина вздохнул. — Наши долины были обильны зерном и плодами, мы строили храмы и возносили молитвы богу солнца Чиминицагахуа. Так было всегда, но вот испанцы прослышали, что у нас много золота, и они ринулись к нам, как бешеные звери, прозывая нашу страну на языке своих мечтаний — Эльдорадо. Они перебили множество народу, они хохотали, как безумные, срывая золотые пластины с кровель наших домов, алчность сжигала их изнутри. Мой отец сумел увести тысячу или больше женщин и детей. Они ушли по реке, которую испанцы зовут Метой. Она впадает в Ориноко. Тебе нужно будет проделать очень долгий и трудный путь, но ты и твои друзья будут вознаграждены. От тех мест, где Ориноко впадает в океан, надо плыть к устью правого притока этой великой реки — Карони. Поднявшись по нему на несколько миль, судно придётся оставить — через пороги и водопады ему не пройти. Лучше всего будет купить каноэ у индейцев варао, что живут в дельте Ориноко. Плывите по Карони вверх до самого Большого плато. В том месте, где в Карони вольётся река Каррао, разливается Лагуна-де-Канайма. Там будет ещё одна маленькая речушка, впадающая в Карони. Ты узнаешь её по белой скале. Поднимаясь по речке вверх, окажешься в тайном городе Маноа, где скрылся Мичуа и где похоронили его. Там ты обретёшь изумруды любого размера и в любом количестве…

— Мне много не надо, — улыбнулся Олег.

Каонобо ответил на его улыбку и сказал:

— Запоминай путь.

Старейшина подробно рассказал, как добраться до убежища согамосо, бежавшего от испанского нашествия, перечисляя вехи — приметные скалы: Белую скалу. Двухглавую, Скалу рисунков, Падающую, Скалу-с-шап-кой-на-вершине…

Выдохшись, Каонобо полежал в изнеможении, после чего запустил руку в густые седые волосы, заплетённые в две косы, и выудил оттуда маленький золотой диск, величиной с монету, искусно спрятанный под прядью.

На диске было выбито некое страшилище, похожее одновременно и на птицу, взмахнувшую крыльями, и на извернувшегося крокодила.

Это был тихуэлос — что-то вроде монеты, ходившей в государствах чибча.

— Когда выйдешь к вратам, покажешь это, и тебя пропустят как друга. Вот и всё… Много слов я сказал в своей жизни, слов любви и слов злобы, слов мира и слов войны. А ныне пришёл черед замолчать… Гуанакачири!

Таино возник, будто из воздуха материализовался.

— Слушай Длинного Ножа, Гуанакачири, и повинуйся ему, а когда он покинет нас, помни его наставления… Похороните меня на вершине горы, что ближе всех отсюда… Помните или забудьте, богам всё равно… Я сказал.

Каонобо медленно закрыл глаза. И умер.

Флотилия де Каюзака несколько отклонилась к югу, выйдя к Барбадосу.

Тамошний английский губернатор, чувствуя себя на птичьих правах и боясь даже тени коварных испанцев, сильно перепугался, увидав на рейде французские корабли.

Он быстро пришёл в себя, когда понял, что страху нет, то не король Филипп послал своих головорезов вразумлять англичан.

Ну и слава Богу…

На радостях губернатор и провизии уделил французам, и водой свежей снабдил.

Снасти поизносились? Берите, у нас ещё есть!

Парус лопнул в пути? Починим! А хотите, новый дадим?!

Передохнув, флотилия де Каюзака двинулась на север, к Сент-Кристоферу.

Можно себе представить торжество, с которым д’Эснамбюк высаживался на острове!

Он прибыл с новыми переселенцами (читай — новыми работниками на плантациях), а за спиной его грозно маячили пушки эскадры. Знай наших!

Надо ли говорить, что Эдварду Уорнеру пришлось кисло?

Правда, Жан де Баррада, сьер де Каюзак, не показал себя жёстким и беспощадным карателем, хоть и потребовал грозным голосом вернуть французам отобранные у них земли.

Уорнер злобствовал, оставаясь один, приторно улыбался и юлил на встречах с де Каюзаком.

И тянул, тянул время, дожидаясь, когда же король Англии пришлёт корабли в подмогу, дабы посчитаться с лягушатниками. Но горизонты были чисты…