Они были невозможны, эти создания природы, похожие на исполинские постаменты…

Да нет, ни на что они не смахивали.

Однажды, уморившись грести, каноэ задержались в тихой заводи.

Олег не сразу, но заметил-таки индейца, неподвижно стоявшего среди зарослей.

Это было похоже на картинку-загадку «Найди зайчика».

Надо было выделить какие-то элементы из видимого, увидеть иначе, вглядеться.

Лицо у краснокожего было размалёвано, под носом торчал полумесяц из рога, пучок крашеной травы заменял штаны, а правою рукой «индио» сжимал копьё.

Сухов поднял пустую правую руку — древний жест добрых намерений — и улыбнулся.

Индеец постоял, поморгал, а после переложил копьё в левую руку и повторил Олегов жест.

Гортанным голосом он начал что-то говорить, но даже Хиали не понял ни слова.

Потом кариб пустил в ход иные наречия, и контакт с грехом пополам был налажен.

— Он говорить, что вперёд идти опасно, там живут злые духи.

— Передай ему, что наша магия сильнее.

Понял ли индеец Хиали, осталось неизвестным — он повторил жест миролюбия и скрылся в лесу. Канул. Растворился.

А далеко за лесом загудели барабаны, то учащая ритм, то замедляя.

— Интересно, а местные туземцы — людоеды? — задумчиво сказал Кэриб.

— Да нет, — утешил его Быков, — так, через одного.

— Просто всем не хватает человечины, — подхватил Шурик. — Угу…

Ведя столь милые разговоры, они добрались до того места, где в Карони впадала река Каррао.

Изгибаясь, она растекалась в Лагуну-де-Канайма, а неподалёку грохотал водопад, разбиваясь на гряды.

Олег заоглядывался, высматривая обещанную Каонобо речку, и обнаружил аж четыре потока. Все они скатывались в Карони по отлогому склону, но лишь одна из речушек обтекала невысокую белую скалу, походившую на неровный конус.

— Верным путём идём, товарищи! — крикнул Сухов, указывая на белую скалу. — Вылезаем. Хватаем и тащим. Во-он туда.

Привычным усилием подхватив пироги, корсары потопали «во-он туда».

«Во-он там» обнаружился скромный прудик, куда вливалась небольшая речушка, узенькая — перепрыгнуть можно, ежели с разбегу, но глубокая, по пояс.

— Вперёд!

Речушка текла и текла, шире не становясь. С обоих берегов её обступали деревья, прикрывая сплетавшимися ветвями.

Солнце почти не заглядывало, лишь изредка к воде пробивался одинокий луч — и снова тень.

— Знаете, что мне эта речка напоминает? — проговорил Пончик. — Канал! Или арык.

— Похоже, — кивнул Быков.

— Это ж сколько рыть надо было! — покачал головой Франсуа.

— А куда спешить? Рой да рой…

— Плыви да плыви.

Так и плыли — день, другой, третий. А на четвёртый речушка, чьё происхождение посчитали искусственным, потекла вдоль необъятного подножия тепуи.

Глянешь вверх — словно у подъезда небоскрёба стоишь.

— Ничего себе, — воскликнул Кэриб, — громадные какие!

— Ещё шлёпнется чего-нибудь на голову… — проворчал Шурик, опасливо поглядывая вверх, на отвесные красные стены, за которые даже лишайник не цеплялся.

— Яйцо птеродактиля, конечно же, — предположил Виктор, оборачиваясь с каноэ, плывущего впереди.

— Молчал бы уж, — буркнул Пончик. — Тоже мне, лорд Рокстон выискался…

Сухов не стал им говорить своё начальственное «цыц», он сосредоточенно искал следующий ориентир — Двухглавую скалу.

И нашёл.

Холмы, подходившие почти вплотную к тепуи, отступили, речушка словно расслоилась, разбегаясь по трём руслам, но лишь на берегу одного из них высилась крутобокая скала с двумя вершинами, похожая на собор в каком-нибудь Сан-Фернандо-де-Сибао. Она почти примыкала к тепуи, бросая тень на его кручу.

— Нам туда!

— Куда — туда? — удивился Пончик. — Там же стена!

— Каонобо не мог обмануть.

И впрямь, когда пироги добрались до Двухглавой скалы, оказалось, что речка обтекала гладкие бока не одного тепуи, а двух — высоченные утёсы почти смыкались боками, но всё же не совсем, узкое ущелье, скорее даже щель, разделяло каменных исполинов. Именно её и заслоняла скала — если не знать, что имеется проход, со стороны ни за что не разглядеть.

— А не застрянем? — задумчиво спросил Уорнер, осматривая расщелину.

— Пустяки, — утешил его Быков, — поторчишь тут недельку, схуднёшь — и протиснешься!

Пироги вошли в каньон, в этот узкий пропил, и их сразу объяли тьма и промозглая сырость.

Неба отсюда не увидать, только лёгкий сероватый отсвет реял в высоте, обозначая краешек солнца, заглянувшего в провал-узину.

Вскоре стало темно, как ночью, — собственную пятерню разглядишь с трудом. И только плеск вёсел раздавался в тишине.

Но страха не было — никакая зубастая тварь, норовящая вцепиться в дно лодки, не мерещилась, уж слишком тесен был проход. Вытянув руки, можно было коснуться обеих стен, холодных и влажных.