– Есть монастырь, недалеко отсюда, – пробормотал Дворянчик, который к ним подошел. – Но до того как мы сможем вытащить одну из этих дрожащих крыс, которые там зарылись, Монсальви успеет скончаться! Все, что мы можем сделать, это отнести его в церковь. Он, по крайней мере, сможет умереть на ступенях алтаря… Эй! Четырех человек, носилки, что-нибудь!

Умереть! Скончаться! Эти слова как удар ножа прорезали странное забытье, в которое была погружена Катрин.

– Я не хочу, чтобы он умер! Я не хочу! Это невозможно… Он мой!.. Он принадлежит только мне! Я посвятила ему всю мою жизнь, ради его любви. Он не имеет права… Спаси его! Я умоляю тебя… спаси его!

Готье смотрел на нее недоверчиво. Никогда еще он не видел такого обнаженного, душераздирающего отчаяния. Он очень мало знал о жизни этих двух существ, кроме того, что этот агонизирующий человек заставил вынести эту женщину все, что только можно себе придумать на этой земле, и в свои последние часы более чем когда-либо.

Однако, казалось, она все забыла: презрение, оскорбления, жестокость. Неужели это и есть любовь – эта пытка, это сумасшествие, эта горячка?

– Госпожа, – прошептал он, нагибаясь к ней, – неужели вы еще можете любить его после… всего, что он сделал?

Катрин посмотрела на Готье растерянно.

– Любить?.. Я не знаю… Но я знаю, что сердце мое разбито, что мое плечо горит… что голова в аду… Я знаю, что умираю.

С помощью двух длинных щитов солдаты соорудили носилки, на которые положили недвижное тело, и понесли.

С криком раненого животного Катрин бросилась к носилкам.

– Арно! Подожди меня…

Готье взял ее под руки и силой поставил на ноги, потом побежал к Роберту де Сарбрюку.

– Не уносите его в церковь, – сказал он. – Положите его в доме, там, где можно будет его лечить.

Дворянчик поднял брови:

– Его лечить? Ты бредишь, друг. Он умирает…

– Я знаю, но я все же хочу бороться до конца… ради нее.

– Зачем? Он уже без сознания. Лечить его – значит мучить понапрасну. Дайте ему, по крайней мере, умереть без лишних страданий.

– Он этого не заслужил, – проворчал Готье. – Он заслужил тысячу смертных мук, и он их вытерпит, если есть только один шанс, один-единственный, вернуть его этой бедной женщине.

Дворянчик пожал плечами, но тем не менее приказал своим людям отнести раненого в дом, где разместились они с Монсальви. Он сделал это с видимой неохотой. Ухаживать за человеком, который был тяжело ранен, было потерянным временем и почти грехом, оскорблением неба, решившего, что настал его час. Но эта высокомерная женщина, какой она была еще совсем недавно, вдруг преобразилась прямо на его глазах, предстала в страдальческом образе Скорбящей Девы. Это произвело на него впечатление… Кроме того, она подала ему одну мысль…

Когда они пришли в дом, Арно еще дышал.

Солдаты положили его на большой кухонный стол. В Катрин все еще теплилась надежда, которую дал Готье, сказав, что сделает все для спасения ее супруга.

Пока с помощью Буате, предложившего свои услуги, Готье снимал с Арно доспехи и с тысячью предосторожностей снимал кольчугу, стараясь не задеть стрелу, Катрин принесла воду из колодца и поставила ее кипятить в большом котелке. Она вытащила из сундука белье, которое когда-то составляло гордость жены нотариуса, затем нашла вино и масло. Ее руки быстро работали, и она испытывала облегчение от этой активности, которая возвращала ее в мир живых. Ее беспокойный взгляд беспрестанно обращался к столу, где Готье осторожно ощупывал голову раненого, пытаясь обнаружить, нет ли переломов.

– Это невероятно, – сказал он через минуту, – но похоже, что переломов нет. У него крепкий череп. Но я не могу вынуть стрелу, наверное, она застряла в кости.

– Если ты не можешь ее вынуть, – сказал Дворянчик, который мрачно наблюдал за ним, поставив ногу на табурет и скрестив руки, – не пройдет и часа, как он умрет. Никто не может жить с арбалетным наконечником в лице, и это чудо, что он еще дышит.

Пот стекал крупными каплями по худым щекам юноши.

– Я не могу, – жалобно сказал он. – Мне нужно было… – Внезапно он оставил раненого и повернулся к Дворянчику: – Ведь у вас здесь есть кузница! Скажите, чтобы мне побыстрее принесли щипцы, самые длинные, какие только найдутся.

– Щипцы? – переспросил Буате и поспешно вышел.

Он вернулся через несколько минут со щипцами в руках. Готье осмотрел их оценивающим взглядом и вытер тряпочкой.

– Помоги мне! – приказал он Буате. – Надо его положить на пол. Молитесь! Я тащу… – От усилия на висках молодого человека вздулись вены. – Пошло! – выдохнул Готье.

Смертельное оружие вышло вместе со струей крови. Готье бросился на колени, чтобы послушать биение сердца.

– Сердце бьется, – воскликнул он, просветлев от радости.

– Ты ловкий хирург, парень, – сказал Дворянчик. – Отныне ты на моей службе.

– Я на службе у госпожи де Монсальви!

Красавец Роберт улыбнулся своей убийственной улыбкой.

– У тебя нет выбора. Твоя госпожа больше не будет в тебе нуждаться!

– Что вы хотите сказать?