Он снова открыл дверь. На пороге показалась черная тень монаха-бенедиктинца в траурном облачении, с опущенным на лицо капюшоном, с руками, засунутыми в широкие рукава. Его большие голые ступни, серые от пыли, виднелись между ремнями его сандалий из грубой кожи.

– Вот настоятель братства Добрых Людей из леса. Их скит, по крайней мере, в одном лье отсюда. Он согласился помочь нашему другу и подготовить его в последний путь! Я вас оставляю…

Монах вышел вперед и, не смотря ни на кого, направился к кровати. В капюшоне, который не позволял видеть его лица, он имел достаточно устрашающий вид, и Катрин, хотя ее трудно было удивить, перекрестилась и отступила в тень. Ей показалось, что она видит тень смерти.

Подойдя к подножию кровати, бенедиктинец мгновение смотрел на умирающего, затем повернулся к Готье, который, усадив Беранже на табурет, подошел к нему.

– Не могли бы вы подтащить этот сундук к кровати? – попросил он тихим голосом. – Я принес все, что нужно для последнего причастия.

Произнося эти слова, он откинул капюшон, открыв грубые, лишенные красоты черты. Но это лицо было энергичное и живое, несмотря на аскетичную худобу. Вокруг широкой тонзуры – корона из начинавших седеть волос. Но когда он появился в свете свечи, наклонившись над головой умирающего, Катрин с возгласом удивления покинула свое убежище. Она не верила своим глазам.

– Ландри! – прошептала она. – Ты здесь?

Он выпрямился, посмотрел на нее без удивления, но с радостью, от которой заблестели вдруг его карие глаза, в них она внезапно обнаружила прежнюю живость своего друга детства.

Стоя с другой стороны кровати, она с раскрытым ртом рассматривала его так, как будто он был тем самым призраком, за которого она его приняла, когда он вошел в комнату. Ее замешательство было таким заметным, что, несмотря на серьезность момента, Ландри улыбнулся.

– Да, Катрин… это именно я! Как ты задержалась!

– Задержалась? Ты что же хочешь сказать… что ты меня ждал?

– Мы тебя ждали! Графиня де Шатовиллен, которая дала нам в дар, моим братьям и мне, небольшой надел для часовни. Она – наша благодетельница. В благодарность мы отправляем в замке богослужение. Она и сказала мне, что позвала тебя. Вот почему мы тебя ждали…

Катрин опустилась на колени перед кроватью. Она не спускала глаз с Ландри, словно боялась, что он исчезнет. Это было невероятно – найти здесь Ландри Пигаса, мальчишку с Моста Менял, которого она когда-то оставила в аббатстве Сен-Сен.

– Моя мать? – выдохнула Катрин. – Она жива?

– Она не дождалась, Катрин! Вот уже неделя, как она умерла. Будь спокойна, – добавил он, видя, как изменилась в лице его подруга, – она умерла без мучений, до самого конца говоря о тебе и о своих внуках. Я думаю, она была счастлива соединиться наконец с твоим отцом. Она не сожалела о жизни…

– Я думаю, что она так никогда и не смогла оправиться после его смерти, – прошептала Катрин. – В течение очень долгого времени я не отдавала себе в этом отчета, так как об этом никогда не думала, ведь речь идет о родителях… На них смотришь как бы со стороны… Я думаю, они любили друг друга.

Катрин принялась молиться. Она молилась за ту, которой больше не было, но мысли ее были и о том, кто скоро должен отправиться той же неведомой дорогой, и о себе. Любовь была соткана из контрастов: драма и счастье, неистовство и нежность, радость и страдание, но госпожа де Монсальви знала уже, что, как только ее сеньора больше не станет, ее собственная жизнь будет похожа на жизнь ее матери, на жизнь Изабеллы де Монсальви, ее свекрови, и на жизнь всех женщин, кого возлюбленный муж оставляет на земле: на долгое одиночество-ожидание, непрерывное продвижение к черной двери, которая открывает вечность света…

Ландри, пока она молилась, кончил свои приготовления, надел на свое одеяние шелковую епитрахиль.

– Кто этот человек? – спросил он тихо.

Катрин вздрогнула, только теперь поняв, что он не мог знать.

Она взяла лежащую на одеяле руку. Рука была горячей от жара.

– Это мой сеньор, – вздохнула она. – Граф де Монсальви…

– Ты мне расскажешь позже! – прошептал он. – У нас еще будет время.

Все опустились на колени в благоговейном молчании. Только голос Ландри, сильный и скорбный, нарушал тишину.

Когда затихли последние слова молитвы, Катрин открыла узкое окно. Ночь опустилась на землю, но в комнате было жарко.

В комнату ворвался шум с маленькой площади. На башнях замка горели горшки с огнем, освещая дозорные галереи, не оставляя ни одного места в тени. Во мраке ночи замок казался огненной короной…

– Теперь скажи мне все, – прошептал Ландри.

– Что ты хочешь знать?

– То, что от меня ускользает. Почему ты так долго не отвечала на зов госпожи Эрменгарды, почему я нахожу тебя здесь, рядом с тяжело раненным мужем? На вас напали эти бродяги? Мне говорили о раненом по имени…