–  Пойдем, я тебя отведу.

Выдерживать церемонную дистанцию уже не получалось: девушка теперь стала чуть ближе, хоть и не настолько, как ей хотелось. И даже удалось сдать ее под родительский надзор с настолько виноватым видом, что отец подозрительно насупился. Ульяна по-детски озорно подмигнула из- за его спины, Алексей не удержался от ответной улыбки. У них появился маленький общий секрет. Жаль, что больше никому до него нет дела.

* * *

Седьмое ноября для Алексея началось вовсе не так празднично, как для остальных: к этому знаменательному дню он остался равнодушен, а готовящиеся торжества его никаким образом не касались. Так он думал до тех пор, пока не услышал под утро настойчивый стук в дверь своей жилой ячейки. За тонкой фанеркой явно стоял мужчина, покашливал и что-то бормотал себе под нос. Гадая, кто бы это мог быть, Алексей дотянулся до выключателя и отодвинул хлипкий шпингалет.

–  Заходите, - даже вставать не пришлось, сидя на койке он вполне доставал до двери. Ничего, гость переживет бесцеремонность, раз уж сам явился в такое неожиданное время. Помятый Алексей и растерявшийся Вишневский некоторое время изучали друг друга. Вот сейчас действительно свет резал глаза после такой желанной темноты и крепкого сна, и буквы на бумаге, которую совал в нос первый секретарь, сливались в непонятные наборы завитушек.

–  Алексей, слушай, мне кажется, я вот тут в речи какую-то ерунду написал!

Хотелось сказать, что вся речь ерунда, да и слушать ее никто не будет, потому что все думают о праздничных спецпайках и возможности пораньше удрать с работы, но, видимо, торжественные слова предназначались вовсе не для населения. Павел Семенович не первый день на этой должности, и про безразличие к речам знал побольше самого Алексея. А вот писать их не умел, судя по сложившимся, наконец, воедино словам на сером листочке.

–  Что это у вас за «великие завоевания великой Революции»?

–  Где? Да нет, Лёша, я про другое спросить хотел!

–  А мне вот представился Ленин на легендарном броневике во главе армии...
– Алексей уселся поудобнее, отодвигаясь, чтобы и первый секретарь рядом поместился.
– И пошла эта армия завоевывать... Что она там завоевала?

–  Счастье и свободу, - уверенно сказал Вишневский, казалось, он уже размышлял, как добавить в речь и эту красивую мысль.

–  И декреты о мире и земле. Что-нибудь из этого осталось актуальным сейчас, Павел Семенович? Только «Фабрики - рабочим».

–  Алексей, ты в политику не лезь! Просто мне кажется, что ты умеешь гладко говорить, не хуже, чем агитатор. Я бы у Инны спросил, но будить было неудобно. Ей и так сегодня хлопот много предстоит.

Школа Бориса Владленовича Нестерова даром не прошла: красиво говорить Алексей учился у него. Привратник обладал врожденным даром привлекать и удерживать внимание людей. Кроме того, он никогда не мямлил, голос его всегда звучал уверенно, даже когда говорил заведомую ложь. То ли Алексей родился с теми же способностями, то ли просто был прилежным учеником...

После недолгих споров они с Павлом Семеновичем пришли к согласию, окончательно отшлифовав фразу «пусть живет и крепнет великое дело вождей, любимых народом», а снова заснуть уже не получилось. Оставалось только лежать еще полчаса до утренней побудки, от души сочувствуя уставшему первому секретарю и представляя дальнейшее укрепление дел вождей. Дальше некуда. Если только открыть на поверхности пункты для агитации и вербовки мутантов в ряды коммунистической партии и цеплять им на хвосты красные звезды. Алексей представил, сколько вражеских сталкеров можно уморить от смеха таким зрелищем, - и сна как не бывало.

Наверное, у кого-то веселье наступило прямо с утра, потому что на станции заранее повесили транспаранты с оптимистичными надписями и бумажные гвоздики. Кое-где цветы были синими и зелеными, но на это внимания не обращали. Только поспешно убрали из арки идеологически неправильный букет, кем-то составленный под российский триколор, и занялись поисками того шутника или диссидента. Сам Алексей торжества пока не ощутил: особист как всегда не упускал его из виду, однако, притерпевшись к чужаку, уже больше молчал, не пытаясь оскорбить или спровоцировать каждую свою свободную минуту. И надень он хоть гирлянду цветов на шею, это не скрасило бы мрачной деловитости его лица.

Рабочие из цехов уже к обеду мелькали на платформе, занимая очереди на пассажирский транспорт, остальные с утра вовсю пользовались выходным днем. Это прибавило работы Виктору Петровичу, но не Алексею. Он отсиживался в сторонке, стараясь держаться подальше от так же скучающего Николая, и проявил любопытство лишь при появлении из туннеля дрезины повышенной комфортности с хорошо одетыми пассажирами, прибывшей со стороны Лубянки. Алексей подумал, что именно для них и готовил речь Вишневский. Может быть, громкие слова произведут впечатление на незнакомую женщину в составе делегации? Монументальный бюст дамы, подтянутый деловым пиджаком, был украшен красным бантиком. И не беда, что снизу надета старая полинявшая юбка явно не по размеру. Зато туфли на каблуках. Ельцов как-то незаметно исчез вслед за партийными чиновниками и нелепой дамой. Алексей даже переглянулся с Николаем в недоумении: что делать без начальника? Наверное, угроза Лубянке миновала или неведомые террористы в честь праздника тоже после обеда не работали. Идти было некуда, и Алексей остался на платформе, предоставив фору молодому сопернику, - пусть сначала он попробует пригласить Ульянку на вечерние танцы. Может, она даже согласится.

Он помнил совсем другую музыку, а за пением нестройного и неумелого хора скоро и этой не стало слышно. Невелика потеря. Песни о событиях, которых никто не помнил и не знал, нравились этим людям, или, может, просто было весело всем вместе повторять заученные наизусть слова, да погромче.

–  Я работаю в хору, все орут - и я ору...

–  Что, Лёш?
– Ульяна не расслышала его на фоне «Варшавянки», да и к лучшему.

–  Ничего. Шутка старая, - упомянутые в песне «вихри враждебные» показались вдруг вполне уместными и подходящими к любому нелегкому времени. Но присоединиться к остальным не захотелось.