Он заметил, как потускнели глаза кузины, и больше ни слова не сказал на эту тему.

Переговоры между тем продолжались. Епископ Солсбери сообщил, что султан согласился вернуть указанные Ричардом города в обмен на разрушение Аскалона. Отныне за христианами в Леванте оставалось отвоеванное крестоносцами побережье от Яффы до Тира. О святом Кресте, о котором ранее столько говорилось, даже не упомянули, но Ричард и не стал касаться этого вопроса. Зато он согласился с условием, что перемирие будет продолжаться три года и восемь месяцев. Этот срок казался королю приемлемым, поскольку именно за это время он рассчитывал уладить свои дела в Европе, а потом снова вернуться в Святую землю.

И все же обговоренное status quo Ричард не мог воспринимать ни как победу, ни как поражение. И когда вечером Джоанна пришла к королю, чтобы проследить за приемом лекарств, она застала его погруженным в горестное раздумье.

— Как же немного мы смогли отвоевать у Саладина! — с грустью произнес Ричард, разглядывая развернутый перед ним свиток, на котором были обозначены территории, остававшиеся у христиан в Леванте. — Но иначе и быть не могло. Увы, нас тут было слишком мало, чтобы мы могли претендовать на нечто более обширное. Мне говорят, что под Яффой я спас свою славу воина Христова, и все же наши достижения тут куда скромнее, чем я рассчитывал изначально. Иерусалим так и остался недостижим для христиан, им нет туда доступа…

Джоанна ласково протерла лицо короля влажным тампоном и вдруг произнесла:

— Знаете, Ричард, в этой войне за Иерусалим можно было поступить иначе. Ведь сейчас Саладин идет на многие уступки. А один мой знакомый как-то сказал, что надо бороться не против чего-то и кого-то, а стремиться к чему-то.

— Как это — не бороться против кого-то? Кто тогда будет с нами считаться в этом враждебном краю?

В голосе Ричарда звучало раздражение, но Джоанна ответила:

— Сир, разве вам не приходило в голову, что самая короткая дорога отнюдь не всегда бывает прямой?

Потом она расчесывала густую золотистую гриву короля, а он о чем-то размышлял. Ричард вспомнил слова отшельника, передавшего ему частицу Животворящего Креста: «Приложи усилия, чтобы христиане могли входить в Иерусалим с молитвой, а не с мечом», — посоветовал тогда святой старец. Но разве это не то, о чем сказала сейчас Джоанна? Не война, а мир, не борьба, а стремление к той цели, какая так важна для всех верующих, — возможность молиться у Святой Гробницы.

— Вероятно, вы правы, миледи, — задумчиво произнес король. — Не все замки можно взять лобовым штурмом. — И, покосившись на ухаживающую за ним родственницу, неожиданно добавил: — А вы сильно изменились за время пребывания в Святой земле, моя маленькая кузина. Или кто-то вас изменил. Клянусь пояском Марии Египетской, я догадываюсь, кто на вас так повлиял. А теперь ответьте: вы все еще продолжаете расточать милости этому своему знакомому? Мы оба знаем, о ком я говорю.

Джоанна улыбнулась и, склонив голову, лукаво посмотрела на Ричарда.

— Даже патриарх Рауль, этот строгий блюститель благопристойности, не видит ничего предосудительного в том, что меня часто застают в обществе человека, которого на поле боя посвятил в рыцари сам Ричард Львиное Сердце.

Король резко взмахнул рукой.

— Ради всего святого, не надо говорить мне о благопристойности этого святоши Рауля! Патриарх, готовый пойти на сделку с Саладином и подбивавший к сдаче защитников Яффы, недостоин оставаться духовным пастырем христиан в Святой земле. Поэтому я собираюсь написать о его неподобающем поведении Папе в Рим. Но это не единственное, о чем я хочу оповестить Его Святейшество.

Он внимательно поглядел на Джоанну.

— Кузина, во время переговоров епископ Солсбери узнал нечто, касающееся непосредственно вас. Речь идет о вашем супруге.

Джоанна почувствовала, как сдавило в груди, хотя и понимала — рано или поздно эта тема должна была всплыть.

Молодая женщина опустилась на стул подле ложа Ричарда и напряженно слушала его рассказ о том, как во время обсуждения вопроса, касающегося обмена и выкупа пленников, епископ Солсбери от имени своего короля начал обговаривать сумму, какую следовало заплатить за родственника Ричарда Английского лорда Обри де Ринеля. Ответ его поразил: оказалось, что, попав в плен, Обри, пребывавший в страхе и смятении, в первый же день согласился отказаться от веры в Христа и принять мусульманство. В соответствии с обрядом посвящения Обри был обрезан, и теперь нет никакого смысла его выкупать, так как освобождению и выкупу подлежали только христиане. Более того, озабоченный тем обстоятельством, что родственник Плантагенетов предал христианскую веру, епископ упросил аль-Адиля позаботиться, чтобы имя этого человека нигде и никогда не упоминалось. И Малик пошел навстречу. А через несколько дней даже успокоил Солсбери, сообщив, что сэр Обри успел настолько обозлить своего нового господина непомерным чванством и жадностью, что, невзирая на то, что именно де Ринель указал сарацинам при осаде Яффы, в каком месте наименее прочно укреплена стена, это не повлияло на решение эмира сделать новоиспеченного мусульманина евнухом. Ныне его отправили в Египет, где он будет присматривать за гаремом некоего вельможи…

— Вы понимаете, кузина, что после всего этого Обри больше не сможет считаться вашим мужем, — подытожил король, глядя на пораженную его сообщением женщину. — Дабы подобная черная овца более не считалась моей родней, я в послании к Папе Целестину опишу создавшееся положение и попрошу разорвать ваши брачные узы. И почему-то мне кажется, что вы не будете сильно сокрушаться по этому поводу. — И Ричард лукаво подмигнул Джоанне. — Ну а теперь, кузина, идите и поцелуйте меня. Ибо я позаботился не только о чести наших семейств, но отчасти и о вашем дальнейшем счастье.

Он получил не один поцелуй, а сразу несколько. Король даже смутился от такого пылкого проявления благодарности и, чтобы успокоить родственницу, строгим тоном повелел ей пойти позвать к нему епископа Солсбери. И когда тот явился в покои короля, он увидел, что Ричард безмятежно улыбается.

— Милорд епископ, — обратился к нему король, — давайте побьемся об заклад, что я угадаю, куда сейчас вприпрыжку побежала леди Джоанна. Наверняка к башне, где расположился Амори де Лузиньян, у которого ныне служит рыцарь Мартин Хоконсон.