«Значит ли это, что я цельная личность? Сострадание — это добродетель, присущая душе?»

— Все хорошо, — говорит Кэм. — Паук тебя не тронет.

Сплет шире распахивает глаза, но уже не со страхом. С надеждой.

— Спасательный круг? Решающий гол?

— Да, — подтверждает Кэм. — Ты в безопасности.

Иногда мы вынуждены убить собственное дитя. Таков основной принцип любого творческого или научного эксперимента. Сосредоточишься на единственном аспекте, слишком к нему привяжешься — и рискуешь испортить всю работу. Если за деревьями не видишь леса, провала не избежать.

Надежды на будущее Кэма пошатнулись после той бурной встречи с Коббом и Бодекером в Вашингтоне, когда Кэм, не сдержавшись, дал выход своей ярости — пусть лишь на словах, не на деле. [30] Высокие чины сделали вид, будто поверили, что Кэм никуда не убегал, а оставался все это время на Молокаи; но, по подозрениям Роберты, среди обслуживающего персонала есть стукач, который и проинформировал сенатора с генералом, что их «собственность» была в бегах.

— Мы решили, что это существо слишком нестабильно для наших целей, — выговаривал ей Бодекер этим утром. Генерал всегда называет Кэма «это существо», что раздражало Роберту раньше, но теперь она начинает понимать практичность такого подхода. — Мы предпочли бы, чтобы все наши инвестиции полностью пошли на реинтегрированную пехоту. — Этим эвфемизмом Бодекер заменяет выражение «армия сплетов». Роберта предполагает, что эту самую «реинтегрированную пехоту» представят широкой публике как «Мозаичную команду», употребив, таким образом, еще более туманный эвфемизм, а все ради того чтобы выставить «сплетов» в наиболее привлекательном свете.

Что касается Кэма, то он сыграл роль большого пальца ноги, которым пробуют воду в ванне. Он заинтриговал публику, можно сказать, пленил ее и продемонстрировал, что вода подходящей температуры. Теперь остается одна задача: аккуратно опустить публику в ванну так, чтобы ей не показалось слишком горячо, не то заартачится. Если все сделать с умом, «Мозаичная команда» естественно вольется в армию, и никто даже толком не заметит, как это произошло.

— Ваша замысел — выше всяческих похвал, — сказал Бодекер Роберте, — но Камю Компри нужно сбросить со счетов. Это существо свою миссию выполнило.

Роберта не понимает, почему ей так больно. Ведь это нормальное явление: бета-версия всегда уступает место конечному продукту. Правда, конечный продукт получился гораздо проще, без наворотов, но тут уж ничего не поделаешь. Всегда приходится чем-то поступаться.

Поэтому когда в тот же вечер охрана ставит ее в известность, что Кэму опять удалось проникнуть в реинтеграционный корпус, Роберта знает, как поступить. Она надевает льняной блейзер, безумно жаркий для тропиков, зато имеющий большой накладной карман, в котором можно много чего спрятать. Роберта понимает, что должна сделать. Это будет страшно трудно, но иначе нельзя. Какой же она ученый, если не предпримет все необходимое ради окончательного претворения в жизнь своего великого замысла?

Войдя в корпус, она обнаруживает у входа в палату со сплетами нескольких охранников и лаборантов, ломающих пальцы от смущения и растерянности. При виде Роберты все расступаются.

— Ну, и что у нас здесь? — спрашивает она.

— Он просто сидит там и все, — отзывается один из лаборантов и, заметив сомнение на ее лице, добавляет: — Да посмотрите сами!

Она заглядывает через окошко в запертой двери. Так и есть: Кэм сидит на полу посреди палаты, обнимая руками колени и слегка покачиваясь взад-вперед. Роберта достает свой электронный пропуск.

— Черта с два, — бурчит один из охранников. — Он заблокировал замок. Никто не пройдет.

Однако Роберта проводит карточкой, и замок открывается.

— Это вы не пройдете, — говорит Роберта. Ясно, что Кэм ждет ее и только ее. — Возвращайтесь на свои места, — командует она. — Я здесь сама разберусь.

Они неохотно удаляются. Роберта толкает дверь и осторожно входит.

В палате гудят контрольные мониторы, слышно шипение аппаратов искусственного дыхания, нагнетающих воздух в легкие тех сплетов, которые еще не могут дышать самостоятельно. Стоит запах антисептика, и едва уловимо пованивает несвежими бинтами. Надо дать нагоняй санитарам и медсестрам.

— Кэм, — тихо зовет она, приближаясь к нему. Тот не реагирует. Даже взгляда не поднимает.

Она замечает лежащие около него сумку и шприц с мутной жидкостью. Игла закрыта колпачком. Роберту охватывает страх, и она окидывает палату взглядом. Ни один из мониторов не подает сигнала тревоги, но, может, Кэм сумел управиться и с мониторами?

И тогда, словно читая ее мысли, он произносит:

— Я не смог их убить. Пришел ради этого, но не смог.

Она понимает, что с ним надо обращаться осторожно. Как с фарфоровой статуэткой.

— Конечно, ты не смог. Ведь они — твои духовные братья и сестры. Забрать их жизнь было бы все равно что забрать свою собственную.

— Духовные? — повторяет он. — Я и не знал, что это слово имеется в твоем лексиконе.

— Разве я когда-либо отрицала существование жизненной силы? — возражает она. — Но споры о том, что она собой представляет и в чем ее смысл, вечны.

— По всей вероятности, ты права. — Он наконец поднимает на нее глаза — воспаленные, умоляющие. — Я узнал много такого, что хотел бы забыть! Ты можешь забрать у меня эти знания, как забрала ее?