— Иди ко мне, Пуговка, — позвал с кровати Герман.

Танюша оглянулась и заулыбалась от счастья.

— Почему я пуговка? — смеясь, спросила она, залезая к Герману.

— Потому что Пуговка, — Герман с головой закинул её одеялом.

— Нет, почему? Нет, почему? Нет, почему? — шептала она и тёрлась лицом о грудь Германа. — Скажи мне это тысячу миллионов раз!

— Потому что ты маленькая глупая пуговица, пришитая вверх ногами.

Это был медовый месяц Танюши, самый счастливый месяц в её жизни.

А в начале октября Таня узнала, что беременна. Задержка случилась ещё в августе, но обстоятельства закрутили Танюшу — огород, урожай, любовь с Германом, — и выскочило из головы, что звонок уже прозвенел. Залёт, без сомнения, был от Серёжи — на том последнем свидании, когда Серёжа подвёл черту. В октябре уже следовало очень-очень поспешить с абортом. Танюша хотела, чтобы её отношения с Германом начались с чистого листа.

В женской консультации Танюша доверяла доктору Валерию Савичу Стратону: он понимал беды девчонок, входил в положение, объяснял.

— Лучше, милочка, записывайся ко мне, — убеждал доктор Стратон. — В больнице ни лекарств, ни белья, ни ухода, а я всё сделаю сам, и беру совсем недорого. Понимаю-понимаю, много ли там получают парикмахерши…

— Говорят, что потом детей не будет… — сказала Таня о самом главном.

— Да всё у тебя будет, красавица, — ласково и уверенно говорил Валерий Савич, по-учительски глядя на испуганную Танюшу поверх очков. — Если доктор хороший, то риск минимальный. Ты девочка здоровенькая, быстро восстановишься и потом родишь, от кого захочешь. Дело житейское.

Стратон делал левые аборты. Он проводил операции в поликлинике, где работал, но в выходные, когда не было начальства, и плату брал посильную — да хоть пару бутылок зубровки. Клиенток у него хватало: бывало, в женских консультациях отказывали в направлении на аборт из-за большого срока или когда вымогали взятку; бывало, женщины не желали ложиться в стационар официально, скрывая аборт от начальства или от мужа. Бывало, другие врачи спихивали доктору Стратону своих пациенток, опасаясь ВИЧ. Женщины верили обаянию и огромному опыту Стратона. Но Тане его опыт не помог.

Вечером в воскресенье Германа вызвали к телефону на вахту общаги. Незнакомый равнодушный голос попросил забрать Таню из больницы.

Герман примчался в клинику, едва не свалив «барбухайкой» ворота больничного городка. У заднего подъезда Германа встретил молодой врач со строгим и отчуждённым лицом. Ему явно неприятно было видеть Германа.

— Уже всё нормально, — сказал он. — Не волнуйтесь. Для жизни девушки нет никакой опасности. Просто рано утром у нас обход заведующего, и в палатах не должно быть пациентов, которые попали к нам в больницу мимо регистратуры. А за девушкой требуется немного проследить.

— Что с ней? — Германа словно дёргало током.

— Н-ну, пришлось применить глубокое вмешательство…

— Аборт? — догадался Герман. — Это вы делали?

— Стратон делал! — с внезапной злобой ответил врач. — Есть у нас такой гений скальпеля и спирта! Он же бухает на работе! А девчонка ваша больше никогда не будет иметь детей! Она вашу проблему решила! Всё, заберите её!

Герман будто поплыл по широким ступенькам крыльца.

Его кто-то довёл до палаты, где на койке в одежде лежала Танюша.

Она уже всё знала. Ей казалось, что мир стал бестелесным. Какая-то ведьма, которой не может быть, вдруг появилась из воздуха, из пустоты, и ловко швырнула на неё своё невидимое заколдованное покрывало — оно полетело как птица, упало на Танюшу и окутало холодом с головы до ног.

— Это не от тебя было, Гера, — негромко сказала Таня. — От Сергея.

— Зачем, глупая? — с мукой ответил Немец. — Ну какая разница, от кого?..

И тогда Танюша завыла по-собачьи. Так она стала Вечной Невестой.

На следующий день Серёга Лихолетов вышел на свободу.

Герман убрал рюмки и бутылки с края заставленного посудой кухонного стола и на расчищенное место аккуратно положил папку-скоросшиватель, завёрнутую в полиэтилен и обмотанную изолентой. Три года назад Танюша вынесла эту папку из разгромленного «Юбиля». Едва Серёга сообщил, что надо встретиться, Герман съездил в Ненастье и достал папку из погреба.

— Вот она, — сказал Герман. — В целости и сохранности.