К сожалению, он записывал очень кратко и только то, что важно было ему для себя, поэтому бумаги и чертежи его очень трудно расшифровывать. К тому же нет никаких оснований полагать, что архив его дошел до нас целиком.

Колокольня Петропавловской крепости С рисунка Доменико Трезини.

Вид на Зимний дворец через Неву со стороны Васильевского острова. Со старинной гравюры.

Особенно удивляет обилие чертежей — около двух тысяч, касающихся всего того, к чему смело шел его пытливый ум, от чертежей оптических и физико-химических приборов до грандиозных проектов мостов, машин, судов, зданий. Чертежи на огромных листах, тщательно сделанные, и на крохотных обрывках бумаги и даже на рубашках игральных карт; одни из них с пояснительным текстом, другие без текстов; чертежи, исполненные карандашом, чертежи цветные, чертежи на картоне, на листах бумаги с водяными знаками, чертежи на обрывках дневника, на уголках делового счета, чертежи частью на одной, частью на другой стороне листа, чертежи на склеенных листках бумаги… Кое-где цифровые таблицы; модели, вырезанные из игральных карт, модели, вырезанные из медной пластинки, завернутые в бумажный листок с надписью «к фейерверку»; взывающие к памяти заметки на самых важных чертежах, а также пометки, относящиеся к музыкальным инструментам; или — «не забыть о фонарях»; или — «напомнить, сей термометр можно сделать таким образом»; или — «сколько тяжести получилось в гире, приводящей в движение органный вал»; или — таинственные наброски чертежей и надпись «еще думать»; таблицы секретного языка; экономические выкладки, касающиеся обоснования проектов усовершенствования судов на Волге; замыслы, которые никогда не разгадать, следы которых остались в неясном получертеже с карандашным словом «нос»; узенькие полоски бумаги, предназначенные, вероятно, для опытов, с надписями «пустить между тяжестей»; чертежи, выдавленные на обеих сторонах игральной карты — шестерки треф; чертежи на маленьких листках картона, завернутые в бумажку с надписью «чертежи карманной электризации».

Кажется, изобретателя занимало все, что назревало в замыслах техников того века. Есть в архиве рассуждения Кулибина «О большом электрофоре, из двух досок составленном и о шаровидном…» Представлены проекты так называемого «металлического термометра». Есть рассуждение Кулибина о «применении вогнутых зеркал к фонарям для морских судов». Есть «Мнение о сферических фонарях». Есть «Описание машины, имеющей в центре светловидную огненную массу». Есть проекты «курьезных раритетов»: «ветряная мельница с атласными крыльями»; заводная «машина, представляющая гору со сделанными в тридцати местах водопадами из хрустальных винтиков, действующих весьма похоже на натуральные водопады или каскады…» Всего не перечислишь.

И, вороша эти архивные листки более чем столетней давности, никак нельзя отделаться от навеваемых ими впечатлений — какого великана технической мысли свалило самодержавие и крепостничество в темную яму Успенского съезда в Нижнем Новгороде, где от него шарахались при встрече, пугаясь, как заклинателя, могущего «сглазить» любого человека!..

Разносторонность его знаний тогда же удивляла современников. Не было такого вопроса, с которым не считали бы возможным обратиться к нему, если это было связано с техникой.

Он был специалистом в часостроении, делал оптические приборы, изобретал речные суда, строил мосты, заявил себя в области светотехники, проектировал гидросиловые установки, занимался скульптурой, чинил музыкальные инструменты и сочинял мелодии и даже стихи не хуже многих профессиональных стихотворцев того времени.

В Академии были созданы под его руководством приборы: телескопы, микроскопы, астролябии, готовальни, барометры, весы, электростатические машины и другие, используемые в научных целях и в экспедициях.

Огромных успехов добился он в постройке электрических машин, начиная с крупнейших электрофоров и кончая обыкновенными. Разрабатывал методы обработки металлических элементов, проектируя специальные металлообрабатывающие станки, он выступал передовым технологом-машиностроителем.

Он был крупнейшим мостостроителем-новатором своего времени. При расчете деревянного моста он впервые в мире применил теорию так называемого многоугольника, которая потом вошла во все курсы теоретической механики. Как технолог и проектировщик, он умело отыскивал самые выгодные и удобные методы изготовления механизмов своей конструкции. Паровая машина только что появилась за границей, и он уже стал создавать проекты о применении двигателя к судам, станкам и т. п.

Мы не все еще знаем из творчества Кулибина. Серьезное изучение его, в сущности, только началось. Даже мемуары тех времен при тщательном их изучении обнаруживают дотоле неизвестные и запрятанные в них сведения об изобретателе. Лишь архивные материалы позволили нам узнать о его занятиях по ремонту музыкальных инструментов, вскрыли его огромный опыт в практике приборостроения. По-видимому, много документов растеряно, и некоторые стороны его творчества навсегда останутся неосвещенными.

Сейчас известно: он изобрел лифт, широко применял подшипники качения, внес предложение о применении графита для смазки, далеко опередив этим механиков своего времени.

Он внес вклад в производство листового зеркального стекла, и это только сравнительно недавно отмечено. Так, академик И. Э. Грабарь, между прочим, отметил, говоря о изумительной красоте декоративных изделий из цветных стекол подмосковного дворца в Останкино: «Мысль о русском их (стекол) производстве подкрепляется еще семейным преданием в роду Ивана Петровича Кулибина, нашего славного ученого екатерининского времени, потомки его передают, что он не только изобрел систему освещения темных коридоров зеркалами, но и нашел особый состав хрусталя, замечательного по чистоте и получившего в обиходе названия кулибинского». Механизмы, которые ввел Кулибин для производства листового зеркального стекла были новшеством для Европы. «Сколько известно, такой огромной величины зеркальных стекол нигде на свете не делается, кроме как в России».

Кулибин много знал, старательно читал, за всем следил, что касалось его специальности, и пользовался у механиков своего времени огромным авторитетом. Лев Сабакин, ученый механик с заграничным образованием, обращался к нему за советами.

Кулибин непосредственно общался с блестящими учеными своего века — Леонардом Эйлером, Фуссом, Румовским, Котельниковым, Крафтом и многими другими, — пользовался их советами и принадлежавшей им технической литературой. В рабочих дневниках его много пометок о беспрерывных консультациях по разным техническим и научным вопросам у самых видных специалистов-академиков той поры.