Всё до пенни, что лежало на образование младшей дочери.

Вполне возможно, что общественный колледж ей понравится.

Патрули подбирались всё ближе. Иногда они проходили выше, иногда — ниже. Некоторые были очень агрессивными: передвигались с шумом и изображали миссию высочайшей важности, а другие, наоборот, двигались и охотились очень тихо, с большим знанием леса. Кто-то ходил кругами, кто-то шёл сверху вниз. Что если патрули тайно оставляли за собой кого-то? Что если они расставляли тихие, скрытые засады? А если они ставят ловушки с заточенными кольями или падающими валунами? И, что хуже всего — не оставляют ли они снайперов?

Боясь уходить далеко, они не могли искать грибы без крайней осмотрительности, что имело свои психологические и пищевые эффекты. Они выживали на грани возможного — так и шли дни.

— Крестьянин вернётся, — настаивала она. — Он принесёт винтовку, ты с ним уйдёшь дальше в горы, где пока безопасно. Красная армия освободит Украину, вы спасётесь.

— А с Петровой что станет?

— Если он добудет винтовку, я спущусь с горы и доберусь до Ивано-Франковска, там найду позицию для выстрела. Если я и не убью Грёдля, то буду убивать немцев, пока они не убьют меня. Я умру смертью снайпера, как и многие до меня.

— Ты заблуждаешься, сержант Петрова. Крестьянин, очевидно, мёртв. Нам повезло, что он под пытками нас не сдал. Он не вернётся. Винтовки нет. А нас найдут сербы, и тот араб будет нас пытать — причём тебя куда как усерднее, нежели меня.

— Крестьянин достаточно пронырлив.

— Надеюсь на это. Но смотри правде в глаза: ему крышка.

И верно, где он? Поймали ли его в Яремче во время поиска винтовки? От него не было никаких сигналов. Может быть, он просто ушёл, использовав свои навыки выживания и скрывания, оставив их? Нет, он бы так не поступил! Крестьянин был сильным мужчиной и не поддался бы малодушным соблазнам. Она не могла поверить, что с ним покончено.

Вопросы того, какое вино подходит к какому блюду, были сейчас далеки от капитана Салида. Он жаждал вернуться к ним — в интереснейший винный погреб, к скрывающимся там сокровищам и к французскому справочнику о винах долины Луары, изданному в 1833 году. Чтобы понимать настоящее и видеть будущее, нужно знать прошлое. Но сейчас у него было другое дело.

— Смотри, друг, — обратился он на хорошем русском к человеку, лежащему на столе. — Так мы никуда не придём. Мы оба знаём, чем всё кончится — вопрос только в том, каким путём мы туда доберёмся. Ты поступил бы со мной так же, поменяйся мы местами, так что мораль тут ни при чём. Это война, вот и всё. Долг. Так почему бы не облегчить себе участь?

«И мне», — подумал он.

Докурив сигарету, Салид раздавил окурок. Подвал гостиницы слабо подходил для пыточной камеры, однако работать приходилось тем, что имелось. Он привык — таков путь солдата. Со своей точки зрения он не был жестоким — он был практичным. Нужно достигать целей.

— Не докучай мне баснями про потерявшегося крестьянина. Крестьяне не шляются где попало в военное время. Они понимают опасность. Ты выполнял задание, делал работу — и мне думается, что я знаю, в чём задание состояло. Так что поведай мне, и всё станет гораздо проще.

Человек был растянут и привязан верёвками. Он был практически голый — разве что грубое тряпьё обеспечивало некое достоинство. Сколько ещё он протянет? Его нос был разбит, зубы поломаны, оба глаза заплыли наполненными кровью подушками с подсохшей коркой сверху. Кровь сочилась из дюжины порезов, беспорядочно разбросанных по конечностям. Всё тело было усеяно синяками, кровоподтёками, порезами и, что страшнее всего, ожогами в тех местах, где его прижигали факелом. Огонь есть первейший страх человека, его самый болезненный палач, злобнейший противник, а у Салида не было предрассудков по поводу его применения к врагам.

— Давай ещё раз. Мы поймали тебя, когда ты лез по склону в горы с тремя ломтями хлеба, пучком морковки, тремя картофелинами и куском солонины. Кто-то в деревне дал тебе еды. Это мы знаем. И вот что я тебе скажу: меня не волнует, кто это был. Это хорошо. Милый героизм какого-то дурацкого крестьянина — нет смысла копаться. Меня не волнует, Гиммлера не волнует и никого не волнует. Это твоя победа, ладно? Ты защитил своих союзников, ты никого не сдал ненавистному карателю-пытателю в глупой красной шапке, ты героический пример идеала нового Человека-Сталиниста. Будь у меня время — я бы тебя расцеловал за храбрость.

Но ты бандит. Конечно, а кто ещё? Ты нёс еду другим бандитам, прячущимся в горах — выжившим в перестрелке несколько дней назад. Возможно, что среди выживших есть женщина-снайпер. Одним из твоих заданий было добыть винтовку, чтобы она могла завершить свою миссию. Ты возвращался, а это значит, что ты знаешь, где они. Вот и всё, о чём я спрашиваю. Скажи нам. Отведи нас. Сдай их нам. Сделай это — и будешь жить. Мы разрежем верёвки, тебе поможет врач, твои люди прибудут сюда через пару недель — а может, и дней, тебя отправят в госпиталь для беженцев и вся деревня скажет: он не сдал нас, он герой, именно он! Ты получишь какой-нибудь красный флажок и, когда всё окончится, вернёшься в свою деревню, весь в наградах и шрамах, герой Великой Отечественной Войны. Каждое двадцать второе июня ты будешь одевать свои награды, чтобы напомнить людям о храбрости в партизанской войне с Гитлером.