Действие становилось ритуалом. Опустошив магазин, она вкладывала другую обойму и большим пальцем утапливала пять патронов в приёмное окно магазина, затем отбрасывала пустую обойму и, закрыв затвор, снова приникала к винтовке, натянув ремень. Через круг оптики она видела всё — саму смерть на пике своей индустриализации, но уши её были глухи — так что всё разворачивалось словно в немом кино, те же тридцать футов плёнки снова и снова в бесконечной петле: агонизирующий горящий танкист, судорожно пожираемый энергией огня и затем — прибытие милостивого послания, успокаивавшего на земле его пылающее тело. Перезарядка и новый взгляд в прицел. Наконец, она подстрелила более чем пятьдесят неучтённых целей за день — и только самый первый из них не горел.

Бой стих около пяти часов. Несколько уцелевших танков хромали обратно к своим линиям. Было ясно, что русские, понеся куда как большие потери, остановили немцев. На самом деле, война технически была закончена. Оставались ещё тысячи миль зачистки, и хотя эта задача будет стоить миллионов жизней, разгром Второго танкового корпуса СС остановил гитлеровское вторжение. Он никогда уже не перейдёт в наступление снова.

Знай она это — её это ничуть не потревожило бы. Она была опустошена и странным образом пристыжена. Славы она не ощущала. Вокруг неё была пустошь, усеянная погибшими машинами — половина из них догорала, испуская бензиново-кровяной смрад, кое-где взрывались снаряды, до которых добирался огонь, но никто больше не стрелял. Все слишком устали для стрельбы. Заходящее солнце с трудом пробивалось через дымное марево и заливало всё вокруг красным светом, так что это поле недалеко от Прохоровки словно символизировало количество пролитой здесь крови. Всё было красное — серые немецкие танки, зелёные русские, золотая пшеница, зелёные деревья, белая плоть… всё стало однообразным кроваво-красным.

Отцепив свою флягу и свернув крышку, она жадно принялась пить. Поток тёплой воды пробился сквозь пепел и пыль, облепившие губы. Откинув капюшон, она встряхнула головой, распустив каскад волос и осмотрелась кругом.

«Запомни это, Петрова», — наказала она сама себе. Бесконечность разрушения. Руины до горизонта и смерть повсюду. Сталинград в пшеничном поле и без городских развалин, в которых мог бы скрыться опытный убийца.

Свист, громкий и настырный, раздался поблизости, вырвав её из поля смерти Курска обратно к германскому ботинку в нескольких дюймах от её лица. Она слышала, как его обладатель чертыхается. Он прицепил пустую трубку к ресиверу пистолета-пулемёта, и из неё высыпались остатки сгоревшего табака, упавшие рядом с её лицом. Наконец-то ботинки двинулись вперёд. Она услышала несколько выкриков, обмен сербскими проклятиями и грубые смешки. Ботинки исчезли.

Милли подняла голову на дюйм-два и полностью открыла глаза.

Германский патруль исчез в лесу. Кто-то срочно отозвал их. Она выждала ещё полчаса, затем встала на ноги.

Ботинки. Она помнила ботинки. Тысячи обгорелых трупов лежали на равнине под Курском — кто-то слегка затронутый огнём, кто-то сгоревший до неузнаваемости — но практически на всех были ботинки. Горела плоть, но не обувная кожа. Эти ботинки она видала там повсюду.

В Карпатах после захода солнца делать нечего.

— Постарайся как следует отдохнуть, — сказал Суэггер. — Завтра мы пойдём в холмы. Я постараюсь найти место, откуда она стреляла. Я хочу понять, каким был угол с границы выжженной зоны и понять расстояние.

Он знал, что Милли следовало стрелять с расстояния более пятисот ярдов. Так выходило, поскольку она не могла находиться в выжженной зоне — там она была бы хорошо заметна. Но на отметке в пятьсот ярдов, там, где деревья давали укрытие — там они расставили людей, бойцов в камуфляже и с собаками. Они устроили ловушку и знали, что схватят её, поскольку были уверены, что она попытается выстрелить — он здесь, её цель, и у неё не будет другой возможности выстрелить.

Суэггер знал, как устроен разум снайпера. Ей нужно было выстрелить сверху вниз — при том, что она уже была выше. Как она смогла бы спуститься ниже, в месте, которые кишело немцами? Они устроили толковую ловушку. Грёдль был хитрым куском дерьма.

Но что же это за винтовка, из которой по нему стреляли? Не в том дело, где она её взяла, а в том, как она смогла сделать то, что сделала. Ей не удалось бы попасть из Мосина — даже с оптикой. Не было ни единого факта убийства выстрелом с холодного ствола мосинки на пятьсот ярдов. Выстрели она — и ей конец. Она ставила свою жизнь в зависимость от нулевой вероятности успеха. Это было эффектным самоубийством, жертвой ради своего племени. Но так она и сделала. Выбора у неё не было.

Он крепко задумался по поводу этого места. Мост, туман от водопада, картинка с выстрелом на тарелке неизвестного художника, который, скорее всего, там и не присутствовал. Выжженная зона склона к северо-западу — единственное высокое место для выстрела. Склон выжжен на пятьсот ярдов, и несчастная Петрова там, наверху, так близко, как только возможно — стреляет и тем самым спускает несущихся к ней собак. Может быть, она выстрелила дважды — первый раз по нацисту вдалеке, а второй — вставив дуло себе в рот и нажав на спуск. Никаких допросов и пыток — лишь конец снайпера, всего себя отдавшего долгу. Но тут в голову пришёл образ…

Золотая стена. Что за чёрт? Мысль плавала на границе понимания, дразня его своей чёткостью: золотая стена.

Наконец, мысль добралась до фокуса, в котором стала различима. Он вспомнил, что за холмом, чей склон смотрел на водопад и был выжжен, к юго-западу была видна золотая стена — склон следующего холма, настолько далёкого, что он терялся в дымке.

До него было порядка тысячи ярдов.

Никто не способен поразить человека за тысячу ярдов с Мосин-Нагана. Это можно сделать лишь с…