Ночь в заливе Портер мы провели в палатке, которую установила первая из наших осенних партий; это была брезентовая палатка с полом, какие я уже описывал. Ночь выдалась не особенно холодной, и мы крепко уснули после дружеского ужина. Бобы и чай! После целого дня, проведенного под открытым небом Земли Гранта, этот ужин показался нам лукулловым пиром.

Великолепно выспавшись после сытного ужина, мы с утра отправились в путь, прошли по льду до конца залива Портер, затем, повернув в сторону суши, пересекли перешеек шириной около пяти миль, разделяющий залив Портер и бухту Джеймс-Росс. Каждый фут этого маршрута был мне знаком, воскрешая в памяти впечатления прошлых лет. Дойдя до противоположной стороны перешейка, мы снова спустились на лед и рысцой рванули вдоль западного берега. Собаки, хорошо отдохнувшие и досыта накормленные, резво бежали, бодро помахивая хвостами и держа уши торчком. Погода была хорошая и от солнца, которое стояло теперь низко над горизонтом, падали на лед длинные, фантастические тени людей и собак.

Вдруг зоркие глаза Эгингва различили на склоне горы слева движущееся пятнышко. Он воскликнул: «Тукту!», и наша группа застыла на месте. Я знал, что погоня за самцом оленя – дело утомительное и небыстрое, поэтому не пытался преследовать его сам, а распорядился, чтобы два моих доблестных рыцаря, Эгингва и Ублуя, вооружившись винчестерами нужного калибра, отправились за охоту. По первому моему слову они, припадая к земле, уже мчались во весь опор с азартом охотничьих псов, спущенных с поводка. Они взяли такое направление, чтобы выскочить перед оленем чуть дальше за склоном горы.

Я наблюдал за ними в бинокль. Олень, завидев их, развернулся и неторопливо потрусил в другую сторону, время от времени настороженно оглядываясь. Внезапно олень повернулся к охотникам мордой и застыл, как каменное изваяние. Я догадался, что мои рыцари издали тот магический клич, который из поколения в поколение передается эскимосом-отцом эскимосу-сыну, зов предков, заставляющий самца оленя замереть на месте, особое шипение, похожее на фырканье кошки, только более протяжное.

Эскимосы подняли ружья, и могучий самец рухнул на месте. Собаки все это время пребывали в напряженном ожидании, вытянув головы и навострив уши, а при звуке выстрелов резко рванули в сторону берега, и в следующий момент мы уже мчались, не разбирая пути по камням и снегу так быстро, будто на нартах вовсе нет никакого груза.

Когда мы подъехали к охотникам, они стояли возле поверженного оленя, терпеливо ожидая нас. Я попросил их не трогать добычу, так как надеялся сделать несколько хороших снимков. Это был прекрасный экземпляр, белый, как снег, с великолепными ветвистыми рогами. После того как фотографии были отсняты, эскимосы вчетвером принялись за дело и довольно быстро освежевали и разделали зверя.

Эта картина так и осталась в моей памяти: горы, возвышающиеся по обеим сторонам бухты Джеймс-Росс; на переднем плане покрытый снегом берег, плавно переходящий в белую поверхность бухты; с южной стороны низко висящее над горизонтом солнце; яркое великолепие желтого сияния, заполняющего собой пространство на границе водораздела; воздух, наполненный искрящимися ледяными кристаллами; четыре укутанные в мех фигуры, склонившиеся над оленем; в некотором отдалении – собаки и нарты – единственное, что указывает на присутствие жизни в этой белой пустыне.

Когда олень был освежеван и разделан, его шкуру осторожно свернули и уложили на нарты, а мясо отдали Вешаркупси, чтобы он переправил его на судно, когда налегке будет возвращаться из Сейл-Харбор. Затем мы продолжили свой путь вдоль западного берега залива. Взяв еще западнее, мы повернули к берегу, пересекли второй полуостров и низкий перешеек и вышли в маленькую бухточку, именуемую англичанами Сейл-Харбор, на западной стороне полуострова Парри.

Здесь, у входа в бухту, на подветренной, защищенной высоким северным берегом стороне, мы разбили наш второй лагерь.

Вешаркупси сложил здесь провизию, предназначенную для переброски, а я оставил записку Бартлетту, находившемуся в этот момент западнее нас, на пути к мысу Колумбия. В тот вечер мы ужинали отбивными из оленины – пир королей!

Несколько часов поспав, мы двинулись по прямой, пересекая восточный край большого ледника и направляясь прямо ко входу в фьорд Маркем. Дойдя до его горла, мы пошли дальше вдоль восточного берега, где нам посчастливилось продолжить движение по на удивление хорошей дороге: уровень воды в расщелине во время прилива поднялся и верхний слой снега у берега напитался водой, а потом замерз, образовав узкую, но гладкую поверхность, по которой легко скользили нарты.

По нашим сведениям, на этом побережье обитали мускусные быки, мы с напряжением всматривались вдаль, тщась рассмотреть ничего не подозревающих животных, но никаких признаков их обитания в этих краях так и не заметили. Через несколько миль мы наткнулись на следы парочки оленей. Пройдя еще немного, мы остановились, завороженные напряженным шепотом нашего зоркого, как сокол, Эгингва: «Нануксоа!»

Взволнованный, он указывал на середину фьорда, и я, следуя направлению его указательного пальца, увидел пятнышко цвета сливок, неторопливо перемещающееся к горловине фьорда – белый медведь!