Я не знаю, есть ли на свете еще что-то такое, кроме белого медведя, что заставляет сердце эскимоса сначала замирать, а потом биться так стремительно, будто хочет выскочить из груди. Если и есть, то мне еще предстоит об этом узнать. Я довольно спокойно отношусь к полярной охоте, но тут даже меня проняла дрожь.

Пока я стоял перед собаками, держа в обеих руках по кнуту, чтобы они не сорвались с места, ибо собака эскимоса знает не хуже своего хозяина, что значит «нануксоа», трое эскимосов, как полоумные, сбрасывали вещи с саней.

Разгрузив нарты, Ублуя вскочил на них и молнией пронесся мимо меня, за ним последовал Эдингва. Я на ходу вскочил в его нарты и таким образом стал участником этой неистовой гонки. За моей спиной в третьей упряжке летел Кулатуна. Наверное, человеку, который придумал выражение «молния со смазкой», доводилось мчаться в пустых санях в упряжке с эскимосскими собаками, учуявшими запах белого медведя.

Медведь учуял нас и с невероятной прытью бросился наутек к противоположному берегу фьорда. Я встал к стойкам летящих нарт, давая возможность Эгингва упасть и отдышаться. Лихорадочно возбужденные, мы во весь опор неслись по укрытой снегом поверхности фьорда.

Когда мы достигли середины фьорда, снег стал глубже и собаки вынуждены были сбросить скорость, хотя и рвались вперед изо всех сил. В какой-то момент они взяли след, и уже ни глубокий снег, ни что бы то ни было на свете не могло их удержать. Ублуя, один на один со своей обезумевшей упряжкой, оторвавшись и оставив нас далеко позади, достиг дальнего берега почти одновременно с удирающим медведем. Оказавшись на суше, он тут же спустил собак, и мы издали видели как медведь, преследуемый мелкими точками, величиной едва ли больше комара, взбирался вверх по крутому склону. Прежде чем наша отставшая команда добралась до берега, Ублуя достиг вершины склона и дал нам сигнал двигаться в обход, ибо суша на самом деле была островом.

Когда мы объехали остров, то увидели, что медведь снова спустился на лед и бросился к западному берегу, пересекая оставшуюся часть фьорда; следом за нами летели Ублуя и его собаки.

Самым странным, как сообщил мне во время этой погони Эгингва, который хорошо знал повадки медведей страны эскимосов, было то, что этот медведь не остановился, когда его настигли собаки, а продолжил свой бег. По мнению Эгингва это было верным признаком того, что перед нами сам великий дьявол, – ужасный Торнарсук – вселившийся в этого медведя. При мысли о том, что мы гонимся за самим дьяволом, мой компаньон пришел в еще большее волнение.

По другую сторону острова снег был глубже, и наше движение замедлилось, а когда мы достигли западного берега фьорда, с вершины которого открылся вид на медленно взбирающихся вверх где-то вдалеке медведя и собак Ублуя, то и мы, и наши собаки уже едва переводили дух. Правда, чуть позже нас подбодрил лай спущенных с поводков собак где-то в скалах. Это значило, что медведь, наконец, загнан в бухту. Достигнув берега, мы освободили от саней и наших собак. Они, взяв горячий след, устремились вперед, а мы, насколько могли быстро последовали за ними.

Спустя некоторое время мы подошли к глубокому каньону, на дне которого, судя по доносившимся оттуда звукам, находились и собаки, и медведь, но стены его были настолько круты, что спуститься по ним не представлялось возможным даже эскимосам. Нам даже не удалось разглядеть оттуда свою добычу.

Продвигаясь дальше вверх по каньону в поисках места для спуска, я услышал крики Эгингва. Он сообщал нам, что медведь ушел вниз по каньону и поднимается на противоположную сторону. В спешке пробираясь по укрытым глубоким снегом скалам, я вдруг увидел зверя всего в сотне ярдов от себя. Я поднял ружье и сделал два выстрела, но медведь, как ни в чем не бывало, продолжал взбираться на противоположный склон. Я, наверное, еще не отдышался как следует, чтобы хорошо прицелиться, а, может, в медведя и впрямь вселился дьявол.

В этот момент я почувствовал, что сильно разбил о камни культи обеих ног (пальцы на ногах я отморозил еще в 1899 году в Форт-Конгере). Они напомнили о себе такой острой болью, что я решил отказаться от участия в погоне за медведем по крутым, усыпанным валунами, скалам.

Я отдал ружье Эгингва и, велев им с Кулатуна продолжать преследование, спустился с обрыва к нартам и отправился дальше по льду залива. Но не успел я уйти далеко, как мое внимание привлекли далекие возгласы. Вскоре на вершине скалы появился эскимос, который взмахами рук показал, что медведь убит.

Прямо впереди, на одном уровне с тем местом, где появился эскимос, находился вход в каньон. Я остановился напротив и стал ждать. Мои эскимосы не заставили себя долго ждать, вскоре я увидел медленно продвигающуюся по дну каньона процессию, во главе которой упряжка собак вместо нарт тащила за собой медведя. Это было любопытная картина: почти отвесные каменные стены каньона в рваных снежных заплатах; возбужденные охотой собаки, тяжело волокущие по снегу забрызганную кровью добычу, грязно-белую громаду медведя; орущие и жестикулирующие эскимосы.