Скоро нам ехать в Темноводье. А там, судя по всему, придётся не сладко. Что мы имеем? Так называемую «кватохскую кашу»? Н-да, её просто так не осилишь.

Я попытался вновь разобраться в происходящих событиях.

Всем известно, что главный аллод Лиги состоял из трёх частей: Светолесья, Сиверии и Темноводья. Меж собой все эти территории разделялись громадной горной цепью. А именно — Зуреньским Серпом, острый конец которого начинался далеко на западе за Гадючьем плато. Его «лезвие» проходило как раз между Светолесьем и Темноводьем, и заканчивалось за Озёрным урочищем, отделяя от столичного аллода древнюю Сиверию.

Попасть в бывшие земли Валиров можно было двумя способами. Первый, весьма проблематичный, особенно в зимнее время — это трудно проходимые горные тропы, чреватые камнепадами, провалами, буйными ветрами и прочими не очень приятными штуками. Второй же — несколько длинный, но широкий и удобный природный тоннель, пролегающий сквозь горы. Начинался он в Светолесье сразу за Смоляным бором и оканчивался у Чистецкого Выпаса — большой болотистой низины на противоположном склоне. Сразу на выходе на пологих лесистых склонах расположилась Погостовая Яма. Сначала, как застава, а теперь, как крупный торговый центр, к которому сходились дороги и Светолесья, и Темноводья.

Население Погостовой Ямы, как в прочем и прилегающих немногочисленных хуторков восточного склона Зуреньского Серпа (или, как его прозывали меж собой местные жители — Гурянськэй терен), говорили на весьма забавном языке. Будучи искони потомками и канийцев, и зуреньцев, они с годами создали собственное наречие.

Это всё мне рассказывал Первосвет. О своём родном аллоде он знал очень много. Поэтому я не жалел, что решился взять его с собой. Как помощник, да и знаток того края, он был просто незаменим.

Итак, — продолжал рассуждать я, — население Темноводья было неоднородным. В восточном районе жили «гурянэ», у Поморья на юге стояли рыбацкие деревушки зуреньцев, а в северо-восточном крае, за рекой Малиновкой, находилось самая многочисленная народность — «жодинцы». Первосвет был типичным их представителем. Меж собой они общались на канийском, но с характерным говором, в котором особое ударение делалось на звук «о».

Местная природа то же была разнородна. Восточные части Зуреньского Серпа, его тыл, так сказать, представляли собой пологие слегка лесистые склоны. В основном, конечно, здесь раскинулись высокогорные луга, среди которых попадались небольшие группки могучих дубов, грабов и ясеней. Но чем дальше сия часть Кватоха спускалась к юго-западу, а в особенности за глубоководную реку Малиновку с её тьмой тьмущей притоков (по местному — «усов»), тем болотистее и дремучей становился край. Тут вовсю уже царствовали сероольшаники, черничные ельники, осоковые березняки. На границе же с Сиверией, размежевывающейся отдельной горной грядой — Медвежьим Когтем, произрастали вересковые сосняки.

О том, что эта земля некогда принадлежала зуреньцам, говорили и некоторые местные названия — Речица, Ружская пуща, Жодино, Натопа и прочее. В самом центре аллода было древнее наследие эпохи Валиров — их замок.

Многие годы все три народности пытались научиться сосуществовать на этом куске суши. Сие происходило с различной степенью «миролюбивости». Бывали и жестокие стычки, правда, в далёком прошлом. Но всё же людская память до сих пор хранила их отголоски. Отсюда и родилось понятие «кватохская каша». Первосвету, надо заметить, всё же передалась негативная оценка по отношению к соседям: гурянцам и поморским зуреньцам. На удивление, сам он себя не считал жодинцем, а частенько приговаривал: «Вот мы, канийцы…»

Я слушал его болтовню с некоторой долей иронии. Сам поглядывал на карту, выданную Жугой Исаевым, и планировал нашу миссию…

Мостовая Кошачьей улочки змейкой тянулась книзу, виляя своим «хвостом» среди невысоких каменных стен домов и оград. В этом райончике жили несколько зажиточных горожан да купцов, а также здесь расположились керамические и витражные мастерские. Узенькие арки над головами визуально делали эту улочку ещё уже, чем она была на самом деле. В некоторых нишах наблюдались деревянные скамьи, установленных по приказу городских властей для уставших прохожих. В других местах вдоль стен заборов, закрывающих дворики от любопытных глаз, были сделаны черепичные навесы. А в местах сильного уклона мостовой — железные поручни (зимой, говорят, тут из-за льда, многие калечатся, падая на каменную мостовую).

Тут не было многолюдно, а, скорее, даже тихо. Верхом здесь тоже никто не ездил, а уж тем более в каретах.

— Бор?

— Зая? — я только теперь понял, что за женщина идёт нам на встречу.

Мы стали, как вкопанные. К лицу прилила кровь. Сердце гулко застучало в груди. Ноги, словно отекли, не хотели слушаться.

Я так старался избежать этой встречи, и вот…

— Ты тут? В столице? — глаза Корчаковой стали размером с медный пятак. Видно, она тоже не ожидала меня увидеть.

Первосвет испугано глядел на нас обоих, не зная, что ему предпринимать. Несколько секунд он раздумывал, а потом, скорчив странную мину на лице, поспешно отошёл в сторону. Мы с Заей остались один на один.

Я растерялся, не в силах найти ни одного слова для разговора. Просто глядел на Корчакову, а в это время в душе пробуждались старые воспоминания.

Зая немного изменилась, но по-прежнему была хороша собой. Я вдруг поймал себя на мысли, что тайно любуюсь своей бывшей подругой.

— Хверниг ет пфу? — задал вопрос ей, а сам спохватился и попытался взять себя в руки. — Э-э… Как дела?