Лабрюйер, впервые за много лет, покраснел.

Он сильно недолюбливал Енисеева. Он не мог простить Аяксу Саламинскому всех комических неприятностей, в которые тот втравил Аякса Локридского. Ему очень не хотелось думать о Енисееве хорошо.

— Так вы не хотите, чтобы я говорил о вас с господином Кошко?

— Нет.

— Я уезжаю в Петербург, — помолчав, сказал Енисеев. — Завтра днем. Не трудитесь провожать, брат Аякс. Так что… в общем, прощайте. И, наверно, не стоит вам напоминать — все то, что вы знаете обо мне и моих товарищах, а также о виконте де Вальмоне, должно сохраняться в тайне.

— Прощайте, Енисеев, — холодно ответил Лабрюйер.

Он вышел из гостиницы. На душе, вопреки погоде, было пасмурно. Что-то получилось не так.

Последние годы жизни были — словно старое лоскутное одеяло, такое выцветшее и грязное, что пестрые квадраты полинялого ситца с их немудреными узорами сделались почти одинаковы. И вдруг чья-то рука взяла иголку и нашила на одеяло кусок драгоценной парчи, сверкающей, как россыпь рубинов, цитринов, хризолитов и бриллиантов. Владельца одеяла охватил стыд, он попытался оторвать парчу, но нить оказалась чересчур крепка — ему не удалось избавить одеяло от этого раздражающего украшения, ему предстояло волочь за собой по жизни это одеяло, еще долго волочь, злясь и впадая в хандру, потому что контраст был чересчур явен: ежедневное скучное добывание денег провинциальным неудачником и отчаянный взлет души, ночная погоня, бой, победа!

Вспомнилось измученное лицо Калепа, которого на руках переносили в автомобиль; вспомнились большие картонные папки, которые с торжеством показал Енисеев, — там были чертежи инженера, еще не воплощенные в жизнь; и перепуганная фрау Хаберманн, никак не желавшая покидать гостеприимную усадьбу Гросс-Дамменхоф; и крепкое рукопожатие Лидии Зверевой вспомнилось, и ее замечательная улыбка, и как изворачивался Енисеев, не в состоянии объяснить, куда на самом деле подевалась спасшая ее и Слюсаренко графиня Элга фон Роттенбах…

Вспомнилось — и тотчас было изгнано на задворки памяти. Чтобы не травить душу.

Лабрюйеру совершенно не хотелось вспоминать былые ошибки — и ту, которую он считал роковой, тоже. Он хотел жить так, чтобы прошлое даже в снах не высовывалось из мрака и не пыталось зацепить когтистой лапой. И он добровольно провалился в яму, выход из которой мог быть только один: вспомнить наконец прошлое и на его обломках начать строить настоящее будущее. Потому что идеальное, с его точки зрения, будущее могло быть только продолжением прошлого, то есть — возвращение в полицию, служба инспектором, жизнь лихая, прекрасная и хоть кому-то нужная.

Он шагал по городу, не обращая внимания на мелкий дождь. Ему только казалось, что сильных чувств в жизни больше не будет, потому что не должно быть. Выяснилось, что он способен на мощную и всеобъемлющую ненависть к Енисееву. Причина была невнятной и в слова толком не оформлялась. Можно ли ненавидеть того, кто свысока дал изнемогающему от жажды пустынному скитальцу глоток воды, ровно один глоток? И не более? Пожалуй, можно…

На вокзале Лабрюйер встретил Стрельского и Эстергази. Они ездили за покупками в Ригу и возвращались в Майоренхоф.

— Ну что, кончилось лето? — спросила Эстергази. — Ах, как обидно…

Обидно ей было другое — Линдер объяснил ей, что подарки незримого поклонника придется сдать в полицию.

— С одной стороны, куда еще в такую погоду деваться дачнику, как не в концертный зал, — рассуждал Стрельский. — А с другой — шлепать по лужам ради нашего возвышенного искусства?.. Да будь оно неладно! Впрочем, еще распогодится, — утешал ее Стрельский. — Вот что — нужно будет в «шествии» всем выйти с зонтами! Вот это будет фурор!

— «Шествие» отменяется навсегда. Водолеева так скоро не выпустят, Лиодоров уже не вернется, Енисеев уезжает, — сообщил Лабрюйер. — Завтра днем.

— Так надо же предупредить Ивана!

— Он сам предупредит… Он уже предупредил! — вдруг заорал Лабрюйер. — Он же всегда все делает вовремя! И всегда все за всех правильно решает! Черт бы его побрал!

— Что это с вами, голубчик? — спросила ошарашенная Эстергази.

— Оставьте его, Ларисочка, — вдруг приказал Стрельский. — Если он сейчас примется отвечать на ваши вопросы, то это будет вранье, и потом вам обоим станет стыдно.

— Ах, вот вы как?! — Лабрюйер возмутился беспредельно. — Вы еще смеете?! Да вы такой же неудачник, как я, старый провинциальный неудачник! Чего вы добились?! И вы еще поучаете?!

— Я исполнил замечательную роль Калхаса, — преспокойно ответил Стрельский. — Отличная возрастная роль. А вот вы, молодой человек, своей роли никак не найдете, потому и беситесь.

— Какой я вам молодой человек?!

Но вспышка злобы, неожиданная для самого Лабрюйера, уже угасла. Он опустил голову и уставился на носки своих светлых летних туфель.