Лабрюйер побежал к кассам третьего класса, где продавались десятикопеечные перронные билеты — без них и близко к поездам не подпускали.

Петербуржский поезд был уже не то что подан, а собирался отбывать. Из Риги уезжали немногие — дачники с детьми желали досидеть на штранде до конца августа, хоть бы разверзлись хляби небесные, дамам и господам Северная столица летом особых развлечений не сулила. На перроне были мужчины, более всего похожие на чиновников, несколько военных, носильщики, с полдюжины семейств, провожающих родственников.

Енисеева Лабрюйер обнаружил сразу — тот стоял у дверей вагона первого класса с товарищем, немолодым и осанистым. Это был его помощник, которого Лабрюйер знал лишь по отчеству — «Акимыч». С ними были Танюша и Николев.

— Мы оба поступим в летную школу, — говорила Танюша. — Хватит с меня театра. Мы с мужем станем военными авиаторами. И когда госпожа Зверева перевезет аэропланы в Гатчину — мы за ней туда поедем.

— Как же вы, Николев, без сцены? — спросил Енисеев.

— Если будет война — тут уж не до сцены, — ответил юноша. — И, знаете, на войне, наверно, лучше в небе, чем в окопах, правда?

— Как ты хорошо сказал! — Танюша вдруг обняла супруга и поцеловала в щеку. — Вот ты у меня какой!

Они смотрели друг дружке в глаза и уже не видели ни поезда, ни Енисеева, ни Акимыча.

— Адрес, куда писать, я вам дал, — сказал Енисеев. — Письмо ваше мне передадут. Но только знаете ли что? Не надейтесь на встречу. Неисповедимы пути — ну и так далее…

Молодожены поклялись, что встреча обязательно случится, и, взявшись за руки, ушли. Енисеев проводил их, усмехаясь в усы.

Тогда-то Лабрюйер и предстал перед ним. Молча, потому что нужных слов еще не сочинил.

Енисеев посмотрел на собрата Аякса с любопытством.

— А! Понял! — сказал он. — Все-таки решились. Не беспокойтесь, господину Кошко станет известно о вашем участии. Это я обещаю.

— Я не хочу быть вам обязанным, — тут же ответил Лабрюйер.

— Я все равно должен составить подробный доклад. И написать в нем чистую правду. О вашей судьбе позаботятся, хочу я того или не хочу. Это вас утешит?

Лабрюйер насупился.

— Я не желаю, чтобы вы впредь беспокоились о моей судьбе. Именно это я собирался вам еще раз сказать, господин… Ковальчук?..

— Как будто у меня иных дел мало, господин Гроссмайстер. Впрочем, я благодарен вам, хоть вы и не нуждаетесь в моей благодарности.

— Господа, занимайте места в вагонах! Поезд отправляется! — закричали проводники.

За спиной у Енисеева несколько человек торопливо взошли по лесенке.

— От поезда отстанете, — сердито сказал Лабрюйер.

— Вы хоть раз в жизни кого-либо простили? — спросил Енисеев и вскочил на лесенку.

— Не люблю, когда за меня решают, — ответил Лабрюйер. Злость, которую он лелеял по дороге на вокзал, вдруг пропала. — Ну, Бог с вами… счастливый путь.

Раздался долгий паровозный свисток, поезд тронулся.

— Счастливо оставаться.

Лабрюйер повернулся и пошел прочь — сквозь толпу, вдохновенно игравшую спектакль «Расставание навеки», с маханием платочками и букетиками, с воздушными поцелуями, с диковинными напоминаниями. Пробиваться было нелегко — толпа брела вслед за набиравшим скорость поездом, один Лабрюйер стремился уйти от него подальше.

— Постойте! Лабрюйер, стойте! — вдруг зычно, перекрывая шум, крикнул Енисеев, или не Енисееев, или Ковальчук, или вовсе даже не Ковальчук.

Лабрюйер обернулся.

— Главное забыл вам сказать! Это важно, не уходите, очень важно!

Енисеев, держась за поручень, висел над убегающим назад перроном.

В голосе было такое искреннее волнение, что Лабрюйер не выдержал — поспешил за поездом вместе с толпой.

— Слушайте, Аякс, это верное средство! Вы все удивлялись, что я не пьянею и похмельем не маюсь! Слушайте!.. Боже вас упаси закусывать!

Лабрюйер, уже почти бежавший рядом с вагонной дверью в надежде узнать нечто важное, возмутился.

— Как это — не закусывать?!

— Очень просто!..

Дамы и господа, не желая переходить на бег, отставали, лишь двое мальчишек, размахивая руками, бежали рядом с Лабрюйером.

— Перестаньте валять дурака и делать из меня посмещище! — крикнул он и остановился.

— Да правду же говорю! — вопил Енисеев. — Водку не закусывать надо! Ее надо запивать! Ведь почему утром глотка сухая? От обезвоживания организма! Выпил чарку — потом два-три глоточка воды! И — все! И утром — как огурчик! Нас этому научили…