Шрифт:
— Как вы от этого избавлялись?
— Один раз дама спасла, у которой хватило глупости два года жить со мной вместе. Она лечила меня оплеухами — и, представьте, ненадолго вылечила. Потом во хмелю я увидел черта с зеленым рылом и смертельно перепугался. Наконец один дед меня заговорил, как-то это у него получилось. Но мне тогда было уже сорок лет, я рисковал окончательно испортить репутацию, а ничего, кроме сцены, не знал и знать не желал. Может быть, проснулся рассудок.
— А мне сейчас сорок лет. И репутация загублена, — сказал Лабрюйер.
— Боже мой, да вы просто прелестное дитя! У вас впереди по меньшей мере дюжина дам, которые из-за вас друг дружке космы повыдерут и рожи искровенят! — восторженно воскликнул Стрельский, и Лабрюйер невольно рассмеялся.
Понемногу артисты стали просыпаться и выходить во двор.
— Господин Кокшаров, ведь не случится большой беды, если я часа на три отлучусь? — спросил Лабрюйер. — Мне нужно в Ригу.
— Один туда поедете?
— Один. Насколько я понимаю, господин Енисеев сейчас спит сном праведника.
Кокшаров с подозрением уставился на Лабрюйера. Но тот придал своей физиономии совершенно утреннее выражение — невинность и чистота пополам с радостью.
— Ну, езжайте. Только спросите дам — может, кому чего из Риги нужно.
— С особым удовольствием.
Глава восемнадцатая
По дороге на станцию Лабрюйер зашел к фотографу, у которого уже были готовы первые полторы сотни карточек. Он взял четыре — две Енисеева, две Полидоро.
Прямо с вокзала поспешил в ту часть Риги, где еще можно было отыскать домишки времен шведского владычества. На Замковой площади он вошел в гостиницу «Петербург», старейшую в городе, и спросил швейцара, где можно найти господина Панкратьева.
— А он тут больше не служит, — ответил швейцар. — Разбогател, наследство получил, теперь свои меблированные комнаты содержит. Тут он делу обучился, а у себя все поставил на правильную ногу.
— И где же он процветает?
— На Конюшенной.
Отыскать панкратьевские комнаты было несложно — хотя бы потому, что хозяин, крепкий еще старик, сидел на каменной скамье у дверей соседнего дома, курил трубку и беседовал с высунувшейся в окошко экономкой на занятном языке: он говорил по-русски, вставляя множество немецких словечек, она — по-немецки, уснащая речь русскими словечками. Увидев Лабрюйера, он встал.
— Господину Гроссмайстеру наше почтение!
— И господину Панкратьеву мое почтение. Давно не встречались…
— Уж точно…
— Скажи, Панкратьев, ты с нашими — как? Видишься?
— А что надо?
— Картотекой господина Кошко все еще Майер заведует, не знаешь?
— Вроде он.
— Так надо бы показать ему эти карточки, — Лабрюйер вынул из кармана портреты Енисеева и Полидоро. — Сдается мне, мазурики высокого полета. Может, они уже давно в картотеке. И вот — тут данные по моим прикидкам.
Картотека, которую знаменитый, уже почти легендарный Аркадий Францевич Кошко завел в сыскной полиции Лифляндской губернии, содержала сведения о множестве жуликов, мазуриков, проституток, шулеров, убийц, грабителей и прочей малоприятной публики. Нарочно для того, чтобы по методу Альфонса Бертильона, измерять определенные неизменные части скелета и делать особым метрическим фотоаппаратом фотографии анфас и в профиль, было привезено из Франции хитроумное кресло. На каждого жулика заводили карточку, где были портрет, результаты измерений и устные портреты в виде формул, повергающих непосвященного в ужас. Каждая примета головы имела точное определение, каждому определению соответствовала своя буква, и если полицейский агент знал формулу назубок, он мог по ней в толпе опознать преступника.
Лабрюйер, конечно, не мог точно измерить рост Енисеева и Полидоро, длину и ширину их голов, расстояние между скуловыми костями, длину среднего пальца и мизинца левой руки, а также ширину и длину правого уха. Но он прикинул на глазок рост и вес, размер обуви, описал форму рук. Бумажку он присовокупил к карточкам.
— Эх, — сказал старик. — До чего дожили… Ну, я-то по годам из сыскной полиции ушел, срок мне вышел. А вы-то?
— Уж кто оттуда не ушел, так это ты, Кузьмич. До сих пор ведь сведения поставляешь, или нет?
— Чш-ш-ш!..
— Молчу, молчу. Вот и я думал, что уйти оттуда просто.
Старик, прослуживший в сыскной полиции по меньшей мере тридцать лет, бывший на отличном счету у самого Кошко, взглянул на Лабрюйера с любопытством. Но простого вопроса: «Что ж вы, господин Гроссмайстер, сами к Майеру не идете?» задавать не стал. Понял, что это было бы некстати.
Им было о чем потолковать, что вспомнить. Агент Панкратьев еще при Аркадии Францевиче Кошко прославился среди своих тем, что помог отыскать похищенный из Христорождественского собора, с иконы Богоматери, крупный бриллиант. Для этого ему пришлось пролежать под кроватью похитителя, церковного сторожа, несколько часов и претерпеть ритмичные колебания матраса, но зато он узнал, что бриллиант запрятали в полено, а полено, соответственно, в поленницу.