Должно быть, аромат белого шиповника сыграл особую роль — когда образовалась пауза, Енисеев вдруг запел. Голос у него был прекрасный, звучный, поставленный, но сейчас он не дал воли этому голосу, способному заполнить собой кубическую версту пространства, не меньше; он пел тихо, словно бы для одного себя:

— Баркарола… — прошептала Селецкая. А Лабрюйер промолчал.

Он не раз слышал эту «Баркаролу» Оффенбаха — дамы любят исполнять ее дуэтом и даже трио, если найдется добрая душа и хорошо составит им это трио. Но только слышал — по-французски. И русский перевод не очень соответствовал — в оригинале баркарола начиналась так: «Ночь-краса, о, ночь любви…»

Енисеев пел про жизнь, которая промчится, как волна, и что останется — только эта ночь, поселившись в душе, только звезды, что, сорвавшись с неба, все летят, летят к воде и никак не могут упасть — пока ты жив…

— Боже мой, — сказала Селецкая, когда отзвучала баркарола и нужно было прервать затянувшееся молчание. — И вы тоже?..

— Да, — ответил Енисеев. — Ее невозможно не любить. Если я когда-нибудь встречу женщину… Я спою ей это и посмотрю — поймет ли она?

— Да, да… Пусть так и будет…

Селецкая была удивительно взволнована баркаролой, и Лабрюйер даже встревожился — не расплакалась бы. И точно — у нее на глазах выступили слезы, но она улыбалась.

— Может быть, и я когда-нибудь… — прошептала она.

— Но по-французски, — посоветовал Енисеев. — Непременно по-французски. По-русски будет уже не то.

— Петь я буду по-русски, а думать — по-французски, — сразу ответила она, и очарование баркаролы, владевшее душой Лабрюйера, вмиг пропало.

— А чувствовать — по-немецки, — заметил Водолеев. — Это же не настоящая баркарола, а что-то такое, вроде «берлинера» в сахарной глазури и полным брюшком малинового варенья, сладенькое и сентиментальненькое.

Лабрюйер нахмурился — ему стало немного стыдно, что он, взрослый человек, немало испытавший, все еще клюет на сентиментальную наживку.

— И что же? — спросил Енисеев. — Отчего человек не имеет права слушать сентиментальные песни? Я в Москве бывал в обществе старых боевых генералов — они в восторге от Оффенбаховой «Баркаролы». Мне даже кажется, что сильный духом человек может позволить себе все что угодно — и «берлинеры» обожать также. А слабый непременно должен корчить из себя сильного, понятия не имея, что это за зверь такой.

Отповедь Савелию не понравилась, но дамы ей зааплодировали — и он промолчал. А Лабрюйер посмотрел на своего демона-искусителя с любопытством. Впрочем, любопытства хватило ненадолго, и утром он уже не помнил об этом.

Три дня после убийства Сальтерн не появлялся. Полиция тоже оставила кокшаровскую труппу в покое. Танюша со дня на день откладывала ночную вылазку — ей было страх как жаль Селецкую, и она вместе с Терской старалась проводить с ней все время после концертов и спектаклей — а спать ложились за полночь.

На четвертый день к Кокшарову приехал из Риги инспектор сыскной полиции Горнфельд.

— Я хотел бы решить этот вопрос конфиденциально, — сказал он казенным голосом. — Поднимать шум не в моих правилах.

Но Кокшаров, сам неплохой актер, да еще предводитель целой банды разнообразных дарований, уловил в голосе фальшь.

— Чем могу служить? — осведомился он.

— Велите позвать ко мне госпожу Селецкую.

— Сейчас…

— И пусть она возьмет с собой все необходимое.

— Что — необходимое?

— Мыло, гребешок, смену белья, — заунывно принялся перечислять Горнфельд. — Зубную щетку и порошок, теплый халат, платок на голову…

— Помилуйте, для чего ей теплый халат?

— Для того, что я забираю ее с собой на… — инспектор задумался. — Допустим, на неопределенный срок.

— Господин Горнфельд, я с уважением отношусь к полиции вообще и к сыскной в особенности, — с пафосом произнес Кокшаров, — но для чего вам мои артистки? Женщины, которые не сделали вам ничего дурного? Угощайтесь сигарой.

— Благодарю. Ничего против госпож актрис не имею, — сказал Горнфельд. — Да вот какое дело — открылись новые обстоятельства. Покойная фрау Апфельблюм герру фон Сальтерну вовсе не сестра.

— А кто ж?

— Супруга, господин Кокшаров, супруга. Это уж многие подозревали, и вот оно открылось — когда телеграфировали родственникам покойной. Сальтерн, видите ли, вдовец, женился смолоду на очень богатой даме старше себя и вряд ли был хорошим мужем. А она решила его проучить — в завещании написала, что имущество ее он получит только в том случае, ежели ни с кем себя более не свяжет брачными узами. Как вступит в брак — так наследство переходит к дальнему родственнику, обремененному семейством. Такое вот загробное мщение, господа. У Сальтерна доподлинно была сестра по имени Регина, но она с мужем уж лет десять как в Америке. А еще у него была подруга юных лет, которую он покинул, чтобы жениться на богатой даме. Она замуж так и не вышла, хотела соблюдать верность, невзирая на такое предательство. А Сальтерн, овдовев, отыскал ее и тайно на ней повенчался. И привез ее в Ригу под именем сестры своей. Как видите, все очень просто.