Контрразведчики, следившие за Никольским, дали весьма общее описание неизвестного мужчины: широкоплечий, спортивного сложения, приплюснутый нос, возраст – около сорока или чуть больше. Носит серую куртку и кепку. Фотографий этого человека получить не удалось. Не исключено, что именно этот неустановленный мужчина звонил Никольскому из телефона-автомата за несколько минут до самоубийства.

Отец покойного дипломата ответственный работник Генштаба, который частенько работает дома с секретными документами. Теоретически доступ к секретным бумагам мог иметь и сын. Если все эти факты связать воедино, в отношении благонадежности Никольского возникают сомнения, которые нужно опровергнуть или подтвердить. И тут ключевой фигурой становилась вдова дипломата. Однако вести душевные беседы с работниками спецслужб у Ирины Константиновны, кажется, не было никаких резонов. Обломать и разговорить вдову поручили подполковнику Беляеву.

– Мы проверили ваши траты за последние месяцы, когда вы вернулись из Лондона, – Беляев глянул в блокнот. – Шуба песцовая. Шуба лисья. Костюмы, блузки, кофты из дорогих бутиков. Ну, и прочие мелочи жизни. Далее… Ремонт дачи, точнее, её капитальная перестройка. Обновление кровли, строительство летней веранды, фонтанчика. Эти работы проводила строительная фирма «Альт-Промсервис». У нас есть копии чеков, подрядного договора и сметы на строительство. Денег много набегает.

– Мой покойный муж в отличии, например, от вас, деятелей прокуратуры, хорошо зарабатывал. Не вылезал из заграницы.

– У меня все справки из бухгалтерии МИДа. Концы с концами не сходятся. Только на строительство дачи было потрачено…

– Я знаю, сколько было потрачено. И что? В чем вы меня обвиняете? Спросите любого жлоба, из тех, что настроили особняки на Рублевке: откуда, господа, деньги? Вы их честно заработали? Так сказать, в поте лица? Если уж вам припекло разбираться с дачными делами, возьмите за шкирку кого-нибудь с Рублевки и намотайте ему срок. В назидание остальным.

– Ну, если вы на этом очень настаиваете, так и поступим, – улыбнулся Беляев. – Но сейчас речь ни о господах с Рублевки. Речь о вас.

– Господи… Это просто смешно, в наше-то время, когда воруют даже не вагонами, а железнодорожными составами, интересоваться происхождением жалких копеек, потраченных на ремонт дачи. Смешно и дико.

– Значит, посмеемся вместе.

– Почему вы разговариваете со мной, вдовой, в этом хамском тоне?

– Тон обычный. У нас появились основания подозревать покойного Никольского в контактах с одной из иностранных разведок. Вы нам поможете восстановить реальную картину событий. Вспомните всех людей, с кем он встречался здесь в Москве, кто ему звонил. Короче, мы должны знать все, что знаете вы.

Никольская сделала большие глаза.

– Максима? Подозревают в связи с иностранной разведкой? Вы с ума сошли. Вам лечиться надо. Вы совершенно больной человек. Я сейчас же уйду. Это провокация. Как вы смеете? Со мной так… С вдовой…

Беляев вытащил из кармана и крутанул на пальце ключ от двери.

– Я буду задавать вопросы. Вы ответите. Протокола не будет. Если сумеете нам помочь, избежите больших неприятностей. Например, официального следствия и возможного судебного преследования. Мало того, ваше имущество, вклады в двух банках мы не тронем. Вы сможете вести ту жизнь, к которой привыкли. Если же вы упретесь, до окончания следствия на ваше имущество будет наложен арест. Вы не смоете продать даже ту шубку, что купили в день смерти мужа.

– Вы что же, меня шантажируете? Предлагаете сделку? Или…

– Понимайте как хотите. Свое предложение я вам ясно изложил.

– По закону я имею права не давать показаний против близкого родственника, – Никольская по кошачьи прищурила глаза. – И вообще, раз разговор принял такой оборот, я не стану отвечать на вопросы без адвоката. И в присутствии адвоката тоже не стану. Потому что не дура. Существует презумпция невиновности. Я не должна доказывать, что мой муж не преступник.

– От вас этого никто не требует.

– Я могу позвонить адвокату? Прямо сейчас?

– Разумеется, – кивнул Беляев. – Но вам не вредно знать такую вещь. Информация, которую я вам сообщил, может покинуть пределы этого кабинета. Вы приведете адвоката. Я допущу служебную халатность. Ну, память может любого человека подвести. Вот возьму да и забуду в общественном транспорте папку с фотографиями и кое-какими личными записями. У меня больная нога, поэтому я езжу до дома автобусом. Как знать, в чьи руки та папка попадет? Это тяжкий проступок. Я наверняка получу выговор, меня даже лишат премии в размере месячного оклада. И поделом. И правильно. Так мне и надо.

Беляев убрал фотографии в папку и постучал по ней пальцами.

– Потому что такие папки нельзя бросать, где попало. Особенно в автобусах.

Никольская снова вытащили из сумки платочек, глаза туманили искренние слезы.

– В Москве полно желтых газет, которые желают получить такую клубничку, – продолжал Беляев. – А уж попади к ним эта папка, бесстыжие газетчики дополнят факты самыми дикими домыслами. Как вам заголовок на первой полосе: «Распутную жену дипломата, погибшего при загадочных обстоятельствах, подозревают в шпионаже». Этот звучит. Но можно и похлеще. Я вам сочувствую, потому ваша жизнь может превратиться в настоящий кошмар. Но уехать, скрыться с глаз людских, чтобы на улице не показывали пальцем, вы не сможете. Я с вас подписку возьму.