– Спать, что ли, к нам пожаловал?
– с притворной строгостью пожурил его Ушаков.
– У нас так не принято. У нас с петухами встают.

– Всю ночь, дядюшка, над вашей рукописью сидел, оттого и завтрак проспал, - отвечал Федор Иванович, кладя папку на стол.

На лице Ушакова шутливость сменилась выражением обеспокоенности:

– Что скажешь?

– Без лести, дядюшка, скажу: добрые записки получились. С интересом читал.

– Я про конец спрашиваю: к месту там всякие рассуждения или выбросить?

– Не знаю, дядюшка. На вашем месте я бы оставил. Рассуждения ваши островов касаются, а не России. Хотя, - добавил Федор Иванович, теряя уверенность, - недруги ваши могут по-всякому повернуть...

– То-то и оно, что могут.
– Ушаков тяжело вздохнул.
– Придется, видно, послушаться Филарета, переделать конец.

Внизу ударил колокол: Федор звал на обед.

Спускаясь по лестнице, Ушаков спросил племянника:

– Чем сегодня займемся?

– Хотелось бы в монастырь сходить, праху деда Федора поклониться.

– Что ж, в монастырь так в монастырь, - согласился Ушаков. Пообедаем да и двинемся пешочком.

6

В монастырь шли знакомой лесной дорогой, шли не спеша, разговаривая между собой. Ушаков вспоминал, как две недели тому назад он следовал по этой же дороге с толпою крестьян. В тот день все стремились в монастырь с надеждой услышать решение царя о даровании крестьянам полной воли. Шли в монастырь веселыми, а возвращались понурыми. Объявленный манифест обманул их надежды.

– Трудно приходится крестьянам?
– интересовался Федор Иванович.

– Среди дворян слишком много самодуров, - отвечал Ушаков. Наказывают крестьян своих нещадно, помыкают ими словно скотиной. Я знаю одного, который до смерти двоих запорол.

– И что же ему за это?

– А ничего, по решению суда пять лет отсидел в Санаксарском монастыре, отмолил грехи и снова в деревню свою вернулся, чтобы новыми грехами себя покрывать. Другой помещик, которого я тоже хорошо знаю, продолжал Ушаков, - мужиков до смерти не доводит, понимает, что смерть крестьянина в убыток оборачивается, но дыхнуть им свободно не дает. По десять шкур готов содрать с крестьян своих этот помещик.

– Но его же можно остановить!

– Я пытался. Только он тех крестьян, что ко мне обращались за заступничеством, еще злее наказывать стал.

Выйдя на монастырскую поляну, путники, как обычно делали все прихожане, перекрестились на стоявшую у дороги часовню и направились к главным воротам. Навстречу им маленькими группками и в одиночку шли богомольцы, приходившие на службу. У ворот стоял большой тарантас, впряженный в пару лоснившихся от сытости лошадей. В то время как кучер в синем кафтане держал под уздцы лошадей, чтобы стояли спокойно, несколько монахов суетливо поправляли на тарантасе сиденье, счищали с подножки и колес засохшую грязь.

– Уж не архиерея ли сей экипаж?
– предположил Федор Иванович.

Едва успел он это сказать, как в воротах показалась густая толпа, во главе которой шли бок о бок игумен Филарет и осанистый господин, в котором Ушаков сразу узнал аксельского помещика Титова. Да, это был тот самый Титов, о котором только что рассказывал племяннику. Но позвольте, как же так? Игумен держался с Титовым так, словно тот был выше его саном. Лицо его источало выражение угодливости... И эта толпа монашеской братии, чинно вышедшая на проводы... Полно, да не сон ли это?

Изумление Ушакова было столь велико, что, увидев сцену проводов помещика-самодура, он невольно остановился. Ноги отказывались идти. Он стоял и смотрел, как игумен заискивающе улыбался Титову в ответ на какие-то его слова, на то, как монахи, бережно поддерживая Титова за руки, усадили его на тарантас и как тот, довольный, ухмыляющийся, сделал кучеру знак, чтобы садился на козлы и ехал. Непонятно... Что сделалось с игуменом? Чем этот помещик-крепостник покорил настоятеля "обители справедливости"?..

Когда тарантас с Титовым отъехал, игумен сказал что-то на ухо монаху, стоявшему рядом. Тот побежал навстречу Ушакову и его племяннику, но прежде чем успел добежать, Ушаков круто повернулся и быстро зашагал в обратную сторону, сказав племяннику, чтобы оставался в монастыре один.

Ушаков спешил, словно малейшая задержка могла повлиять на принятое им решение. Он шел не оглядываясь. Не шел, а бежал, обуреваемый обидой, досадой, ненавистью к игумену Филарету. Боже мой!.. И он до сего дня верил этому человеку! Искал в нем друга, считал честнейшим человеком! Какое заблуждение!..