Федор торопил. Он боялся, что его хозяин не выдержит наплыва чувств и тоже выкажет слезы, а доходить до этого ему было нельзя. Слезы могли только испортить такую хорошую встречу. Мужики видели в адмирале героя России, а героям доходить до слез не полагается. В этом Федор был твердо уверен.

Растроганный встречей, Ушаков уселся наконец в экипаж. Федор опустился на сиденье с ним рядом и приказал кучеру трогать. Тарантас тряско загромыхал по кочковатой дороге.

– Ну, слава Богу, слава Богу!..
– перекрестился Федор, а спустя некоторое время - уже за деревней, - совсем успокоившись, сказал покаянным голосом: - А кузнец-то, батюшка, денег за работу не взял.

Ушаков не ответил. Он не проронил ни слова до самой Москвы.

В Москве, остановившись на ночлег, Ушаков неожиданно спросил Федора:

– Где бумаги?

– Какие бумаги?

– Которые тебе уложить отдал.

– В сундук упрятал.

– А не забыл?

– Как можно!..

– Покажи.

Ушаков не успокоился до тех пор, пока Федор не принес требуемые бумаги ему в комнату. Он собственноручно уложил их в кожаную сумку и объявил, что с этого момента они будут храниться у него.

Бумаги, о которых так беспокоился Ушаков, представляли собой черновые записки о Средиземноморской экспедиции, которые начал вести еще давно, вскоре по приезде в Петербург на новую должность. Он начинал эту работу с надеждой, что она представит интерес для всех, кто занимается историей Российского флота, изучением опыта ведения морских сражений. Но вскоре надежды его охладели. Однажды он намекнул о своей работе Чичагову, тот в ответ ничего не сказал, но в уголках его губ сказалась снисходительная усмешка - усмешка все понимающего человека над стариком, начинающим впадать в детство. И эта усмешка решила все. Придя домой, он бросил записки в ящик стола и больше к ним не возвращался. И вот теперь, после встречи с отставным солдатом и его односельчанами, он вспомнил об этих записках снова. Вспомнил и стал мысленно укорять себя. Напрасно тогда отступил, не надо было прекращать работу. Правда о Средиземноморском походе не нужна Мордвиновым, войновичам и им подобным. Правда нужна народу. И он напишет эту правду. Должен написать.

Мысль о Средиземноморском походе занимала Ушакова всю дорогу.

2

Итак, Средиземноморский поход... Многими страницами раньше уже упоминалось, с чего он начался. К сказанному добавим только, что, взяв курс на Константинополь, Ушаков еще не очень четко представлял международную обстановку, причины, побудившие Петербург послать эскадру в далекое плавание. Во всем этом он разобрался несколько позже, уже будучи в Константинополе. А до Константинополя, идя под парусами, он пытался найти ответы на волновавшие его вопросы в письмах императора Павла I да в отечественных и иностранных газетах. В письмах государя, однако, было много недосказанности, неопределенности, а сообщения газет часто основывались на слухах. Из того, что у него имелось, он мог заключить только то, что русское правительство добивалось союза с Портой против Франции. Это нетрудно было понять даже из рескрипта императора от 25 июля. Предлагая отправиться в "дальнее крейсерство", Павел I предписывал ему, приблизившись к проливу Босфор, ждать от русского посланника Томары извещения о решении Порты... просить русской помощи в войне против французов. Если бы Петербург не добивался союза с Портой, то с какой стати изъявлять надежду на получение такой просьбы?

Переводы с иностранных газет делал для него лейтенант Метакса. Это был обаятельный молодой человек, грек по происхождению, принявший русское подданство. Ушаков познакомился с ним еще в 1791 году, когда тот вместе с пятью своими сородичами, выпускниками "Корпуса чужестранных единоверцев", в чине мичмана прибыл в его распоряжение для продолжения службы в Черноморском флоте. Ушаков направил его тогда на корабль "Князь Владимир", а теперь вот с выходом в дальний поход назначил переводчиком.

– Я желаю иметь под рукой все, что в последнее время написано в газетах о Бонапарте, - сказал переводчику Ушаков.
– Постарайтесь подготовить нужные материалы как можно быстрее.

– Вы считаете, что превопричиной предпринятых правительством действий является все-таки Бонапарт?
– Метакса чувствовал к себе расположение адмирала и потому позволял себе иногда разговаривать с ним на равных.

– Когда государственный деятель начинает претендовать на большее, чем допустимо, он становится опасным, - сказал Ушаков.
– Сдается мне, Бонапарт имеет намерение под шумок революционных преобразований прибрать к рукам не только Францию, но и всю Европу.

Стремление Бонапарта к господству в Европе особенно четко стало обозначаться с прошлого года, после заключения им мира с побежденной Австрией. Бонапарт с войсками утвердился тогда в Италии. Мало того, поделив с Австрией Венецианскую республику, он захватил Ионические острова, ряд крепостей на албанском побережье. Ионический архипелаг открывал Франции путь на Балканы, и Бонапарт вовсе не случайно писал Директории: "Острова Корфу, Занте и Кефалония важнее для нас, чем вся Италия вместе".

Выбив Австрию из числа своих противников, Бонапарт сразу стал готовиться к нападению на другие страны. В Европе с быстротой молнии распространился слух, что Бонапарт собирает в Тулоне, средиземноморском порте Франции, огромный флот с 36-тысячной экспедиционной армией. Говорили, будто бы Бонапарт собирается высадиться в Ирландии. Однако предположение об Ирландии оказалось ложным. Бонапарт туда не поплыл, а неожиданно направился по Средиземному морю на восток. Захватив по пути остров Мальту, он затем высадился в Александрии и начал завоевание Египта.

Принимая решение о посылке русской эскадры в "дальнее крейсерство", Павел I был движим, конечно, не только чувством оскорбленного самолюбия. Как магистр Мальтийского ордена, он не мог простить французам бесцеремонного захвата острова, находившегося под его покровительством. Но это не все. Русское правительство беспокоилось за границы своей империи. Утвердившись в восточной части Средиземного моря, Бонапарт получал возможность для проникновения в Черное море, а это могло иметь чреватые последствия.