– До Москвы далеко, до Москвы Бонапарта не пустят, ему еще до Смоленска шею сломают.

Наконец появилось и само начальство - предводитель уездного дворянства, капитан-исправник, городничий, а с ними тамбовский гость в мундире пехотного майора. Заметив в зале Ушакова, Никифоров слегка ему поклонился, городничий сделал то же самое. Имей на себе адмиральскую форму, он удостоился бы и внимания тамбовского гостя, но Ушаков приехал в партикулярном, и тот даже не задержал на нем своего взгляда.

Никифоров представил собравшимся губернского представителя, после чего начал такую речь:

– Господа, вы уже имели возможность слышать о зловещем вступлении армии Наполеона в пределы Российской империи и о манифесте, данном по сему случаю его императорским величеством. Дозвольте зачитать сей манифест.

На некоторое время в зале поднялся легкий шумок - кто-то прокашливался, кто-то высмаркивался, кто-то скрипел стулом, ища более удобную позу, - но вот шумок стих, и Никифоров начал чтение императорского манифеста.

Извещая о французском нашествии, император призывал в своем манифесте встать на защиту веры, отечества и свободы, призывал россиян к созданию народного ополчения.

– "...Сия внутренняя сила, - нараспев читал Никифоров, - не есть милиция или рекрутский набор, но временное верных сынов России ополчение, устрояемое из предосторожности, в подкрепление войскам и для надлежащего охранения отечества..."

Ушаков слушал и вспоминал недавний разговор с мужиками о войне. Он правильно сделал, что не утаил от них опасности, нависшей над Россией. Опасный, зело опасный момент наступил для судеб страны. Русский народ и без того порабощен, а в случае победы неприятеля на него ляжет еще и порабощение иностранное. А допустить сие никак нельзя. Все силы надо собрать, ничего не пожалеть, а ворога победить!..

Когда чтение манифеста подошло к концу, Никифоров налил воды, выпил и, оглядывая притихший зал, заговорил:

– Я думаю, господа, нет особой необходимости выражать нам свои верноподданические чувства. Российское дворянство всегда было и остается надежным оплотом государя и его империи. Все мы готовы отдать за государя свои жизни. Но в настоящий момент государь жертвы такой от нас, дворян, не требует. Государь ждет от нас помощи русской армии, ждет от нас новых регулярных полков, ждет ополчения.
– Никифоров с минуту пошептался с сидевшим с ним рядом тамбовским майором и продолжал: - Я уже имел честь представить вам господина Ильина.
– Легкий поклон в сторону майора. Господин майор представляет здесь Первый тамбовский пехотный полк, ныне формируемый. Мы, сидящие за этим столом, вместе с гостем из Тамбова обращаемся к вам с просьбой внести пожертвования названному полку. Прошу, господа, подойти по очереди к столу и записать в ведомости сумму, какую желаете внести. Прошу!
– повторил он и сделал секретарю, сидевшему за отдельным столиком, знак, чтобы приготовился записывать.

В зале задвигались, зашушукались, но подходить к столу никто не решился. Раздался чей-то голос:

– Много ли надо?

– Для снаряжения и вооружения полка требуются немалые средства, пояснил Никифоров, уже не вставая с места.
– Я думаю, неясностей тут быть не может. Чем больше внесем в сие государственное дело, тем будет лучше.

После этого разъяснения других вопросов не последовало. Но и подходить не решались. Все чего-то выжидали.

– Что ж, господа, - поднялся предводитель дворянства с такой улыбкой, словно просил на него не обижаться, - если нет смелых, тогда будем приглашать по списку.
– Он придвинул к себе лежавшую на столе бумагу, посмотрел в нее и выкрикнул: - Господин Титов, прошу!

Титов, не поднимаясь с места, запротестовал:

– Почему именно я?

– Вашей фамилией открывается список.

– Сие ничего не значит. Есть дворяне побогаче меня. Пусть они первыми будут.

– Так вы тоже не из бедных. За вами более ста душ мужского пола.

– А много ли от них толку? Каждую копейку со слезами выбиваю. Слава одна, что крестьяне.

Говоря это, Титов все же поднялся с места и не спеша приблизился к столику секретаря.

– Так уж и быть, первый так первый... Запишите от меня пять рублей. И, достав из кармана бумажник, он невозмутимо начал рыться в нем, ища нужную ассигнацию.

Начальство смотрело на него с недоумением. Никифоров даже вскочил, не зная, как отнестись к словам помещика - как к шутке или как к серьезному решению.

– Но, милостивый государь, - уставился он на него, - этого слишком мало. Вы можете гораздо больше.

– У меня с собой больше нет.

– Так мы же не просим, чтобы непременно в сию минуту. Вы подпишитесь на приличествующую вам сумму, а деньги можете прислать завтра или послезавтра, как вам будет угодно.

– Я уже сказал, больше пяти не могу.
– Титов уже вытащил найденную в бумажнике ассигнацию, но, услышав слова предводителя дворянства, засунул ее обратно.
– Не желаете пяти, могу вообще ничего не дать. Не станете же меня приневоливать.

– Боже милосердный, - застонал Никифоров.
– Хоть бы прибавили малость.

– Извольте, малость прибавить могу, - оставался невозмутимым Титов. Запишите: семь рублей, и ни копейки больше.

Ушаков смотрел на этот торг с чувством неловкости за темниковское дворянство. Конечно, от Титова можно ожидать все, этот человек имеет отдаленное понятие о патриотизме. Удивляло другое: в зале не раздалось ни одного голоса в осуждение поведения помещика, не желавшего внести приличный вклад в оборонное дело отечества. Дворяне молчали, и их молчание можно было принять за одобрение поведения Титова.