– А ведь ваш фаллос давно уже стоит, монсеньер, - лукаво заметила Дюбуа.

– Это правда, - ответил епископ, - такие мысли необыкновенно распаляют мое воображение, и я чувствую, что был бы счастливейшим из смертных, если бы смог осуществить их.

– Было время, когда вы могли, монсеньер, и насколько мне известно, вы немало натворили.

– И это правда, я вволю пользовался своей властью.

– А кто ею не пользуется?..

– Только дураки, только они придерживаются рамок, неизвестных таким людям, как мы... Ах, дорогая Дюбуа, какие прекрасные времена ты мне напомнила! Какой тогда у меня был развращенный двор! Как я наслаждался вседозволенностью!

Заметив, что при этих сладостных воспоминаниях епископ дал волю рукам, Дюбуа сказала:

– Монсеньер, не заставляйте нашу Жюстину томиться в ожидании: я вижу по ее состоянию, как ужасно ожидание смерти. Однако я осмелюсь напомнить, что вы обещали утолить мою жажду мести, это - единственная милость, о которой я вас прошу, и я буду огорчена, если вы приговорите ее к легкой смерти, которую испытала Евлалия.

– Ну что ж, - сказал прелат, похлопывая жертву по ягодицам и щипая ей грудь, - в таком случае надо убрать центральную декорацию в этом салоне. Вы, аббат, приготовьте ту адскую машину, которая одновременно обжигает, режет и дробит кости - ту самую, что мы испробовали неделю назад на юной деве, столь прекрасной, нежной и кроткой.

– Я понял, о чем идет речь, монсеньер, - ответил духовник, - но приготовления отнимут много времени.

– Хорошо, тогда мы успеем поужинать, не правда ли, Дюбуа?

– Я всегда к вашим услугам, монсеньер, ваши желания - это мои желания, но я знаю Жюстину и боюсь, как бы эта задержка...

– Ручаюсь, что никуда она не денется, ведь в конце концов мы не будем спускать с нее глаз.

Пока аббат настраивал новое орудие пытки, остальные перешли в обеденный зал, где разыгрались новые чудовищные сцены разврата, пьянства и обжорства. Но стоило ли жаловаться на них Жюстине, если они спасли ей жизнь? Перебрав вина и объевшись, епископ и Дюбуа свалились мертвецки пьяными под стол. Как только это случилось, наша героиня накинула на себя одежду Дюбуа, которую та сняла, чтобы продемонстрировать хозяину все свое бесстыдство, схватила свечу и поспешила к лестнице. В доме не было лакеев, и ничто не воспрепятствовало ее бегству... Она оказалась на свободе.

Она выбрала первую попавшуюся ей на глаза дорогу, которая, к счастью, вела в Гренобль. В гостинице еще спали, Жюстина бесшумно проникла в комнату Вальбуа. Тот проснулся и с трудом узнал бросившуюся к нему девушку. Что такое?.. Что вам угодно?

– Ах, сударь!

И сотрясаемая рыданиями Жюстина рассказала обо всем, что с ней произошло.

– Надо скорее арестовать Дюбуа, - добавила она, - это чудовище находится в двух лье отсюда, я покажу дорогу. Подлая женщина! Помимо всех своих преступлений она еще забрала мои вещи и пять луидоров, которые вы мне дали.

– О Жюстина! Видит Бог, вы самая несчастливая девушка на свете, но среди моря бед, которые вас преследуют, вас охраняет небесная рука, пусть же это будет для вас лишней причиной оставаться всегда добродетельной, а добрые дела никогда не остаются без вознаграждения. Однако Дюбуа мы преследовать не станем: я уже объяснил вам вчера, почему не стоит делать этого, а я возмещу урон, который она вам нанесла.

Через час портниха принесла Жюстине два комплекта верхней одежды, а белошвейка - рубашки.

– Пора в путь, - сказал тогда Вальбуа, - мадам Бертран предупреждена, она ждет вас.

– О добрейший человек!
– прослезилась Жюстина, падая в ноги Вальбуа. Пусть небо когда-нибудь воздаст вам за все, что вы для меня сделали! Я не перестану молиться за вас.

– Ступайте, милая девушка, - ответил этот честнейший из смертных, обнимая нашу несчастливицу, - счастье, которого вы мне желаете, у меня уже есть, потому что я вижу его в ваших глазах.

Вот так Жюстина покинула Гренобль, и если она и не нашла там всего того, на что надеялась, по крайней мере ни в одном другом городе она не встречала столько порядочных людей, которые ее пожалели и пришли ей на помощь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Приключения в Вильфранш.
– Тюрьма.
– Что получила Жюстина от друзей, за которыми она послала.
– Как отнеслись к ней судьи.
– Освобождение.
– Поездка в Париж.
– Последняя встреча

Жюстина и ее спутница путешествовали в небольшой коляске, запряженной одной лошадью, которой правили по очереди. В коляске лежали товары мадам Бертран, с ними была крохотная девочка пятнадцати месяцев от роду, которую мать кормила грудью и которую наша чересчур чувствительная Жюстина, к своему несчастью, полюбила так нежно, как будто сама произвела ее на свет.

Эта Бертран была весьма противная особа: подозрительная, болтливая, любительница посплетничать, занудная и ограниченная - пожалуй, этими словами можно нарисовать весь ее портрет. Каждый вечер они неукоснительно перетаскивали все вещи в гостиницу и спали вместе с ними в одной комнате. До самого Лиона все шло хорошо, но в этом городе, где они остановились на три дня по делам мадам Бертран, у Жюстины произошла встреча, которой она никак не ожидала.

Однажды пополудни она прогуливалась по набережной Роны вместе с одной из служанок гостиницы и вдруг увидела достопочтенного отца Антонина из монастыря Сент-Мари де Буа, теперешнего настоятеля заведения, принадлежавшего его ордену и находившегося в Лионе. Монах сразу подошел к ней и, вполголоса попеняв ей за бегство, намекнул, что она подвергается большому риску вновь оказаться в родной обители, если он сообщит о ней начальству в Бургундии, к этому он добавил, что никому ничего не скажет, если она сию же минуту согласится посетить его жилище вместе с девушкой, которая ее сопровождает - слишком свеженькой и смазливой, подчеркнул он, чтобы внушить ему кое-какие желания. Затем сказал, обращаясь к спутнице Жюстины и поглаживая ее по спине: