Двор был забит народом теснее, чем стручок - горошинами; правители с сыновьями теснились ближе к желтовато-блеклым ступеням из местного мрамора, к колоннаде, ведущей в прихожую мегарона, откуда должен был с минуты на минуту появиться (и все не являлся) Эврит Ойхаллийский с дочерью-невестой, открыв тем самым жертвенную церемонию; прочие отставные женихи норовили встать рядом с Гераклом-победителем и предназначенным Аполлону-Эглету белым конем.

Иолаю, хмурому и настороженному, такое распределение чем-то не нравилось, но он не мог понять - чем?

Неожиданная победа и надвигающаяся свадьба, Салмонеево братство, памятный разговор с Эвритом-Одержимым, пропавший с ночи гулена-Лихас этого хватало с избытком, чтобы тухлый привкус не уходил изо рта, и тупо ныл рассеченный в Критском Лабиринте бок; очень хотелось исчезнуть с Эвбеи (хоть вместе с нелепо выигранной невестой, хоть без) и очутиться где угодно, но лучше в Тиринфе, под защитой могучих башен, знакомых каждым щербатым зубцом, и стен толщиной в пять оргий.

Он безнадежно вздохнул и повернулся к близнецам.

Те, по-видимому, уже некоторое время о чем-то спорили и никак не могли договориться.

– Иолай, родной, - страдальчески прошептал мающийся Алкид, - ну хоть ты ему скажи! Пусть за меня постоит... я быстро, никто и не заметит! Эврит и так задерживается, пока придет, пока то, пока се... В конце-то концов, что Аполлону, не все равно, кто для него коня прирежет - я или Ификл?!

– Ладно уж, обжора, иди до ветру, - смилостивился Ификл, незаметно для окружающих меняясь с братом накидками.
– Только поторопись, а то жену молодую проворонишь... или ей тоже все равно - ты или я? Надо будет при случае поинтересоваться...

Алкид, не слушая его, облегченно вздохнул и спиной стал проталкиваться к боковой галерее, намереваясь обойти дворец с тыла; Иолай же погладил безразличного к ласке коня - ох, и восплачут кобылы табунов ойхаллийских, гривы землей посыпая!
– и зачем-то двинулся следом.

Уже сворачивая за угол, он мимоходом обернулся - нет, никто не шел из мегарона... да что ж это Эврит, в самом деле?!

Тоже животом скорбен?

Остановившись у боковой восточной калитки, ведущей на пологий, поросший праздничными венчиками гиацинтов склон, Иолай на миг задержался гул толпы, дожидающейся начала обряда, сюда доносился еле-еле, глухим бормочущим шепотом - и поднял голову, бездумно разглядывая террасу второго этажа, резные столбики перил, потемневшие балки перекрытий, свисающую почти до земли веревку с измочаленным концом...

Это была веревка Лихаса; и тройной бронзовый крюк тускло поблескивал у основания перил, хищной птичьей лапой вцепившись в податливое волокнистое дерево.

– Ну что, пошли обратно? А то Ификл нам обоим устроит...

Алкид громко хлопнул калиткой, весело приобнял Иолая за талию - и вдруг замолчал.

– Может, ночью к девке полез, - без особой убежденности предположил он, - и заспался после трудов праведных?

– Лихас?
– только и спросил Иолай. Алкид, набычившись, подергал веревку - крюк держался прочно, - смерил взглядом расстояние до перил и одним мощным рывком бросил свое тело почти к самой террасе, молниеносно перехватившись левой рукой рядом с крюком. Потом, продолжая висеть, он подтянулся, вгляделся в невидимый для Иолая пол террасы и перемахнул через затрещавшие перила.

– Здесь кровь, - глухо прорычал он сверху.
– Вот... и вот.

Веревка обожгла ладони, ноющий с утра бок внезапно отпустил - так бывало всегда, когда предчувствия становились реальностью - и Иолай, взобравшись на верхнюю террасу, тоже увидел бурое засохшее пятно на крайнем из столбиков.

Ковырнув его ногтем - грязные чешуйки беззвучно осыпались на пол Иолай выдернул крюк, смотал веревку в кольцо и повернулся к Алкиду.

Алкида больше не было. Не было вольнонаемного портового грузчика, проигравшегося в кости гуляки, беззлобного буяна и любителя свинины с черемшой и барбарисом не было; полгода безделья провалились в какую-то невообразимую пропасть, грохоча по уступам, и Иолаю оставалось лишь одно, последнее, привычное: прикрывать Гераклу спину, надеясь, что Ификл, в случае чего, удержит дорогу к воротам...

– Он удержит, - уверенно бросил Геракл через плечо и коротким толчком настежь распахнул дверь, ведущую во внутренние покои.

Таким Иолай видел его лишь однажды: во Фракии, во время боя с воинственными бистонами, когда проклятые кобылы-людоеды растерзали сторожившего их шестнадцатилетнего Абдера, младшего сына Гермия; и Геракл проламывал собой ряды копейщиков в островерхих войлочных шапках, слыша страшный крик умирающего мальчика, топча живых и мертвых, и не успевая, не успевая, не успевая...

Именно тогда, два дня спустя, он не дал Иолаю прогнать приблудившегося к ним Лихаса.

"Это мой собственный маленький Гермес..."

Дворец вывернулся наизнанку, обрушившись на них коридорами и пустыми комнатами, всплескивая рукавами сумрачных переходов, кидаясь под ноги так и норовившими всхлипнуть половицами, суматошно пытаясь запутать, заморочить, не пустить в сокровенное, в сердцевину; "Плесень...
– дважды бормочет Геракл, не останавливаясь, - плесень..." - и Ананка-Неотвратимость смотрит его бешеными глазами в красных ветвистых прожилках, дышит его ровным беззвучным дыханием зверя, идущего по следу, сжимает пальцы рук в каменные глыбы кулаков; пустота крошится в мертвой хватке, стены шарахаются в стороны, бледнея выцветшими фресками, шум толпы то уходит, то снова приближается, накатываясь прибоем и разбиваясь брызгами отдельных взволнованных возгласов - потом неожиданно становится светло, и, уворачиваясь от летящего в голову кувшина, Иолай понимает, что Геракл только что убил человека.