Вблизи фракиец оказался неожиданно громоздким и широкоплечим, стоять рядом с ним было спокойно и надежно, как иногда стоится рядом с утесом; десятник дружелюбно подмигнул гостю и подумал, что в случае чего десяток таких ребят никак не помешает.

– Пираты?
– спросил фракиец, распуская башлык, скрывающий нижнюю половину лица.

Абсолютно незнакомого десятнику лица. Добродушного, толстощекого, с бритыми усами и мягкой каштановой бородкой.

– Ага, - десятник с презрением оттопырил нижнюю губу.
– Вот уж глупцы!
– думали с нахрапу...

– А держатся неплохо, - задумчиво оценил фракиец, указывая в сторону сражения.
– Глядишь, часть успеет уйти в море.

– Дудки!
– возмутился десятник.
– Вон еще наши бегут... обойдут с флангов и вырежут подчистую!

Последнее относилось к полутысяче человек, мчавшихся к берегу со стороны холма Ватиея; тех самых, за которых Лаомедонт благодарил судьбу.

– Бегут, - благодушно согласился фракиец.
– Только ваши ли?

– А чьи ж еще?
– неприятная змейка сомнения вползла в душу десятника (которая, как уже было сказано, находилась в животе) и закопошилась, свивая холодные кольца.
– Раз отсюда туда бегут, значит, наши!

– Отсюда оно, конечно, туда, - как-то странно выразился фракиец и замолчал.

Бегущие за это время успели преодолеть половину расстояния.

– Небось, из Арисбы подмогу прислали, - десятник почувствовал, как змейка сомнения разрастается, становясь змеей.
– Нет, оттуда даже бегом полдня в одну сторону... Может, из Зелии?

"Шиш тебе!
– злобно зашипел дракон сомнения, больно толкаясь в печень спинными шипами.
– Это из Зелии-то пятьсот человек? Да и когда они узнали бы о налете?!"

– Шкура хорошая, - ни с того ни с сего ляпнул фракиец.
– Вытерлась маленько, а так - добрая шкура...

– Какая еще шкура?
– машинально спросил десятник, проследил направление взгляда фракийца и вдруг понял, о чем идет речь.

Понял за мгновение до того, как пять сотен человек мнимого подкрепления под предводительством гиганта в львиной шкуре, накинутой поверх доспеха, ударили штурмующим насыпь троянцам в спину - и сражение превратилось в резню.

– А мы с парнями, когда сюда еще с Гигейского озера ехали, - фракиец хлопнул остолбеневшего десятника по плечу и заулыбался от уха до уха, все думали: что ж это за полудюжина кораблей под прикрытием мыса со стороны Лесбоса причалила?! Места там глухие... одна радость, что хоть до Трои, хоть до Меонии рукой подать! А теперь ясно: великий Геракл срок у Омфалы отбыл - и берет крепкостеную Трою!

– Геракл, - десятнику казалось, что эти слова произносит не он, а кто-то другой, - Геракл берет Трою...

– Молодец!
– просиял фракиец.
– Сообразительный! А Геракл - он ведь такой: если что берет, значит, берет...

Фракиец повернулся к толпе, бурлящей внизу.

– Эй, Лихас!
– заорал он кому-то из своих, - ты был прав! Это Геракл! С меня выпивка!

Тот, к кому обращался фракиец - худющий как жердь парень лет двадцати, носящий народное фракийское имя Лихас - мигом соскочил наземь и затесался меж беженцев.

– Геракл!
– пронзительно заверещал он, и десятнику его противный голос почему-то напомнил поездку на Ойхаллию трехлетней давности, когда десятник сопровождал Лаомедонта и сыновей к покойному басилею Эвриту. Геракл под Троей! Спасайся кто может!

– Спасайся кто может!
– нестройно подхватила толпа, торопливо вливаясь в улочки, ведущие к центру города - и скоро у Скейских ворот осталась лишь стража да фракийцы.

"А кто не может?" - обреченно подумал десятник.

– Ты б командовал ворота открывать, - благодушие могучего фракийца не имело предела.
– Во-он ваш Лаомедонт несется... грех царя в город не пускать.

Опомнившись, десятник рявкнул на воротных стражей, и те едва успели вытащить из пазов огромный окованный медью дубовый брус, служивший засовом - как в ворота вихрем ворвалась колесница Лаомедонта, а следом за ней еще три.

– Запирайте! Запирайте, шлюхины дети!
– не сумев сдержать закусивших удила коней, Лаомедонт едва успел свернуть в переулок, ведущий к центральной агоре [агора - площадь].
– Да запирайте же!

Колесницы троянских царевичей прогрохотали следом; последняя, накренившись на повороте, опрокинулась, вылетевший возница ударился головой об угол дома и замер, а лошади помчались дальше с истошным ржанием. Одного взгляда, брошенного в сторону побережья, хватило десятнику, чтобы понять: стоит немного промедлить с выполнением последнего Лаомедонтова приказа, и в город на плечах бежавшего и бросившего свое разбитое воинство царя ворвутся проклятые ахейцы во главе с обладателем львиной шкуры.

Понимая, что его подчиненные сейчас колеблются в выборе между бегством и верностью долгу, десятник глубоко вздохнул и собрался было устремиться вниз, дабы лично возглавить оборону Скейских ворот - но ноги отказались служить бравому вояке, а все команды, так и не родившись, умерли и стали разлагаться прямо в груди, спирая дыхание.

Навстречу десятнику по каменным ступеням лестницы поднимался засов от Скейских ворот.

– Посторонись!
– негромко бросил засов, поравнявшись с кожаными подошвами десятниковых сандалий, затем двинулся дальше и вверх; вот он уже на уровне колен отпрыгнувшего назад десятника, вот достиг живота... по медной обшивке дубового бруса скрежещет стрела, посланная перепуганным часовым с башни, но засов неуклонно продолжает свое движение.