Это длилось всего мгновение, а когда я пришел в себя - исковерканные трупы Сфено и Эвриалы уже лежали на жертвеннике, а вокруг мертвых матерей косолапо плясали маленькие дети, кривляясь и невнятно бормоча.

Я бежал в страхе.

И теперь я хочу забвения - потому что иначе мне придется вечно видеть этот алтарь и тела Горгон на нем, и этот страшный детский хоровод вокруг; видеть и думать, что - возможно!
– я, человек, не связанный узами родства с богами или титанами, мог остановить их - и не сделал этого...

ЭПОД

– Ты знаешь, Ификл, - немного помолчав, закончила тень, - все мы в чем-то жертвы; и в чем-то жрецы. Все: мы, Павшие, Горгоны, Гиганты, Одержимые... Олимпийцы. Все, кроме вас с Алкидом - перестав быть жертвами, вы не стали жрецами. Поэтому обещай мне, что Геракл остановит Салмонеевых братьев, даже если при этом придется убить и Гигантов - я, отец, даю тебе разрешение на это, потому что искалеченные дети-выродки не виновны в своем уродстве... но мне страшно подумать, что будет, если на плечах безумных детей-Гигантов на небо взойдут безумные жрецы-Одержимые из Салмонеева братства. Боюсь, что вся Эллада превратится тогда в один огромный жертвенник. Ты обещаешь мне?

– Да, - еле слышно ответил Ификл.
– Я обещаю тебе это. Бог поклялся бы Стиксом; Геракл просто обещает.

И воды Великой Реки удивленно плеснули во тьме Эреба.

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

1

Алкид лежал на горячем песке, вольно закинув руки за голову, и без особого вдохновения смотрел на стройную ногу Лукавого, ногу бегуна и плута, болтавшуюся туда-сюда перед самым Алкидовым носом. Крылышки на задниках сандалий Гермия слабо трепетали, словно Лукавый по-прежнему несся куда-то, а не сидел совсем рядом, на лысой макушке вросшего в тело пустыни валуна, поджав под себя вторую ногу и бросая вызов здравому смыслу своей дурацкой позой.

– Привет, сестричка, - хихикнул Гермий.

Алкид согнул колени, отчего женское платье, в которое нарядила его Омфала, царица Меонии, задралось чуть ли не до пояса; и Лукавый снова хихикнул, косясь на обнажившиеся ляжки, густо поросшие жестким черным волосом.

– А тебе идет, - Гермий одобрительно оттопырил большой палец и склонил набок голову, украшенную фригийским колпачком с вислыми ослиными ушами.

Алкид перевернулся на бок и закрыл глаза.

– Клянусь папой, тебе идет!
– не унимался Лукавый.
– Замуж не собираешься?

– Собираюсь, - спокойно ответил Алкид.

– За кого?

– За тебя.

– За меня нельзя, - на полном серьезе заявил Гермий, словно задавшись целью подтвердить разные непристойные слухи, где Лукавому не всегда отводилась самая почетная роль.
– За меня, братец, нельзя. Мы с тобой близкая родня по папе. У нас дети плохие получатся. Хуже Химеры. С твоим умом и моим характером. Такое потомство только в огонь - да и то не во всякий...

– Значит, останусь холостым, - подытожил Алкид и плюнул, не открывая глаз и не целясь специально, в сандалию Лукавого - но почти попав.

– Ну-ка, ляг со мной, дружок, - жмурясь, мурлыкнул Гермий на мотив модной тиринфской песенки, - ты божок и я божок, мы с тобой помнем лужок.

Потом поразмыслил и поправился:

– Я божок, ты - не божок.

– Ты плут и жох, - хмыкнул Алкид в бороду.
– Чтоб тебе Гефест прижег...

Крылышки на Талариях Гермия затрепетали сильно-сильно, после чего он подобрал под себя и другую ногу.

– Папа волнуется, - совсем другим голосом бросил Лукавый.
– Говорит: Гиганты на Флеграх зашевелились. Говорит: скоро, небось, сюда полезут.

– Пусть их лезут, - пожал плечами Алкид.
– Мне-то что?

Гермий обличающе ткнул в его сторону пальцем.

– Тебе - что. Тебе как раз очень даже что. Понял?

– Нет. Вы меня в рабство продали. Ливийской ехидне. В ткачихи. За целых три таланта. А нам, ткачихам, ваши разборки вдоль хитона... Так что лети, голубок! Шевели крылышками и не мешай отдыхать после трудового дня.

Гермий, не меняя позы, плавно взмыл над валуном и поерзал, поудобнее устраиваясь в воздухе. Колпачок Лукавого съехал на ухо, фарос волнами стелился по ветру... залихватская ухмылка, пушистые девичьи ресницы, еле сдерживаемая порывистость во всем теле - и легкомысленное приятство общей картины портили только глаза.

Глаза змеи в кустах.

– Так нашему папе и передать?
– без малейших признаков угрозы спросил Гермий; и всякий, неплохо знающий Лукавого, мигом почуял бы опасность.

– Так и передай.

– Нет уж, - с подозрительной ленцой пробормотал Лукавый, - не стану я, пожалуй, передавать. А слетаю-ка я лучше к девочкам. Или к мальчикам. Скажу папе - тени в Аид водил, надорвался на службе, вот и полетел в южную Этолию, Калидонскую охоту смотреть...

Лукавый замолчал, пристально глядя на ровно дышащего Алкида - словно ждал чего-то.