Шрифт:
она мила, и он совсем не старый
они могли бы стать прекрасной парой
вот только вновь не сложены слова
в простой рассказ по типу хэппиэнд
где молодость, прожженная как куртка
осталась в гардеробе древней дурки
на пряжке нацарапанный фрагмент
немых поэм, неведомых с тех пор
как черновик, погрязший в битве пятен
разбит, забыт, затерян, перепрятан
теперь другой повсюду разговор
и ночь подводит жирную черту
браслеты слов и девочки под виски
а где-то там, в притонах сан-франциско
лиловый негр ей намочил манту
и перекрыт озон, и амазон
поет кобзон, шныряют фармазоны
пока по всей предсумеречной зоне
звучит извечный фановый музон
ушел в отрыв настенный сборник дат
где нет любви, надежды, тихой славы
большому кораблю – большая гавань
короче, там никто не виноват
никогда
поэты никогда не победят
ведь в их рядах до дури дезертиров
и некому зачистить честь мундира
пока в полках рифмуют наугад
поэты никогда не победят
на кораблях у них так много женщин
что капитаны смотрят вдаль все меньше
и айсбергов в коктейлях полон ряд
поэты никогда не победят
прошла пора бурления концепта
остаток стынет бельевой прищепкой
и в каждой чаше в недостаче яд
и в рукоположении вещей
совсем не виден смысл новых песен
их торный текст земле не интересен
а небо гонит ангелов взашей
и пусть диез терзает звукоряд
давно записан золотом по тлену
закон важнейший в сгинувшей вселенной
поэты никогда не победят
черный по белому
Белым-бело, в пределы и в придел,
Густеет снег в заглушенных проулках.
И тишина, лишь что-то бьется гулко
Под птичьим пухом в такт чужой звезде.
И в этой воцарившейся зиме,
Что славит ветер на волшебной флейте,
В плаще и маске – вылитый Дарт Вейдер,
Мой черный человек идет ко мне.
Я жду его, как ждал бы Дон Гуан
Объятий неживого командора,
Вот только чую, он придет нескоро,
Все глубже ночи каверзный капкан.
Мой труд готов, и в точке волшебства,
Где сплетены кларнеты и гобои,
Мой реквием меня еще догонит,
Когда сойдутся нужные слова.
С немых небес сползает глыба льда,
И мимо нот срывается навстречу,
Но Фигаро поет то в чет, то в нечет,
И кажется в дебюте – не беда.
Невыносимы легкость, быт и яд,
Сальери слеп, Бетховен номер пятый
Давно сыграл в пристенок пиччикато,
И ночь прошла, как тысяча токкат.
Но не пришел мой черный человек,
А белым людям реквием не нужен.
По снежным венам непрозрачных кружев
Шуршит рассвета медленный разбег.
кроссворд
один по горизонтали, совсем один,
с мыслями диагональными ни о чем.
рядом на вертикали – старозабытый фильм,
взявший четыре оскара в восемьдесят восьмом.
за окнами по вертикали сплошная вода с небес,
и вдаль по горизонтали извечные поезда
все лупят по ржавому рельсу, только пожар, подлец,
теперь не вернется, всего лишь раз опоздав.
и только в последнем квадрате привычная тишина
(надо ведь как-то пристроить и мягкий знак)
да вместо легенды – эпиграфы, сложные имена,
сто глупых вопросов типа когда там восстал спартак.
но злой серо-западный ветер влет затирает след,
черным по белому легший меж наших "но",
а в пересеченьях линий, вечно навеселе
танцуют общие буквы
(у нас с тобой – ни одной).
беззвучное
бог есть беда, потерянный фонарь