– Князь Василий - всех исхищрений повивальная бабка. Нужно сделать так, чтобы жил он как за стеклянной дверью.

– Великий государь, - вступил в разговор отец Борис, - к нам из Ясс, от князя Василия Лупу, и из самого Бахчисарая, от святых отцов пещерного монастыря, пришли два одинаковых сообщения: весною татары опять собираются идти на Азов. Хан Бегадыр боится гнева султана Мурада.

– За службу благодарю. Служите по-прежнему. Казной не обидим.

Монахи поняли: беседа закончена, - и поднялись. Государь улыбнулся им:

– За болящего царевича Иоанна помолитесь.

Монахи откланялись, но Михаил Федорович как бы спохватился вдруг:

– Отец Борис, подождите-ка! Сказать забыл.

Отец Борис вернулся к государю, царь снова пожевал губами, ожидая, пока дверь закроется за архимандритом из Вильно.

– Отец Борис! Я тобой доволен, но есть для тебя еще одна служба. За казаками азовскими догляд нужен. Отправь в Азов человека сметливого, лучшего. Чтобы он умел незаметным быть, а когда надо - и в первые выйти. И помни - у казаков нюх на всякую неправду как у гончей на зайца.

– Такой человек давно уже в Азове, - сказал Борис.
– Георгием зовут. Из простых людей, молод, но умен.

– Вот и хорошо, что из простых, да умен. Для казаков то и надобно. Бог ему в помощь.

Государь помолчал, посмотрел отцу Борису прямо в глава, первый раз так посмотрел за свою беседу.

– Хорошо бы Азов сохранить для России, но об этом я и про себя помалкиваю.

Уходя, отец Борис заметил, как побелело у государя лицо, как болезненно кривились у него губы.

“А ведь недолог его век!
– подумал отец Борие и перекрестился.
– Господи, пошли здоровье нашему государю”.

Перед самым отъездом из Переславля-Залесского, на ранней обедне царевич Иоанн вдруг покачнулся и упал бы, не подхвати его Глеб Иванович.

Отъезд отложили на день. Царевич ни на что не жаловался, но был слаб и тих. Овсяный кисель не помог.

Государь не любил приказывать. Приказы ложились ему на сердце бременем, он как бы становился обязанным своим бесчисленным слугам. Но и забывать государь ничего не забывал.

Емелька оказался не прав. Не в еде дело, не в боярском умысле. А потому Михаил Федорович пригласил к себе Емельку, дал ему десять рублей и велел ехать под Кострому сторожить охотничий царский домик.

Не хотелось государю и дядьку Иоанна обидеть: случись худое, и наградить будет не за что.

Нет, не помогли царевичу Иоанну молитвы переславльских монахов. В Москву привезли в лежку, и уж больше царевич с постели не поднялся. Однако на рождество, 25 декабря, Глеба Ивановича Морозова пожаловали из стольников в бояре. А через две недели царевич Иоанн скончался. Москва оделась в траур, притихла, но жизнь шла.

Царица Евдокия Лукьяновна была снова беременна. И опытные бабки говорили: будет мальчик.

Снова боялись татар, а потому в порубежные города на воеводство поехали самые славные русские витязи: в Рязань - князь Пожарский, в Крапивну - Иван Васильевич Шереметев, в Одоев - князь Голицын, в Белгород - сын Пожарского Петр Дмитрии.

Прибыл в Москву посол персидского шаха Сефи говорить о союзе против султана Мурада.

Посла приняли. Только вместо нарядных кафтанов и шуб все были в черном.

Глава третья

Среди ровно сверкающих золотых дней падишахской жизни выпадают падишахам дни бриллиантовые. До Багдада турецкой армии последний переход. Потрепанные персидские войска укрылись в Неприступной крепости - так величают Багдад. Неприступные крепости покорять - удел великих. И вдруг, как ветер вдохновения, гонец из Сераля:

– О великий из великих! О повелитель! Твоя царственная жена Кютчук-ханум родила тебе сына.

Мурад услышал это и лишился чувств. Наконец солнце вернулось.

– Кютчук-ханум - маленькая дама, четвертая жена. Родила… сына!
– закричал Мурад.
– У меня сын. У меня есть наследник. Гонец!

Гонец лежал ниц перед повелителем.

– Дайте гонцу тысячу золотых. Дайте ему тысячу лошадей! Дайте ему самый лучший тимар империи.

Всю ночь Мураду IV снилось золото. Будто спит он в кровати Мурада III, своего прадеда, и рядом с кроватью - мраморный колодец. В этот колодец Мурад III ссыпал золото, по полтора миллиона цехинов каждый день.

Смотрит Мурад свой сон и видит себя ребенком, голышкой. А может, это и не он, Мурад, а его сын безымянный. Сынок в постельке, а в мраморном колодце то прадед сидел, монетками игрался, а теперь он сам, Мурад IV, сидит и, словно водой, денежками поливается. Сын-голышка подполз к краю постельки - и прыг в золотой колодец, а золото - исчезло. Пустота! Кинулся Мурад поймать мальчишку - не успел. Нырнул в пустоту. Летел, кричал, просил помощи, грозился спалить весь белый свет! Наконец проснулся и услышал, что скрипит зубами.