– Но это же намного хуже, – вскрикнула Лаверн. – Какого черта, Джейн. Ведь политика – это игра для мужчин, разве не так? Поэтому женщина может просто пренебречь ею, верно? Но если причина разрыва эмоциональная, какие у меня шансы?

– По правде говоря, я...

– Я помню, как папа и братья спорили о политике. Это же пустая трата времени, Джейн. Все равно, что спортивные страницы в газетах. Счет встреч, пасы форвардов, штрафные. Мужчины прожигают жизнь, тогда как женщины рожают детей и растят их. Если вы мне скажете, что расхождения между мной и Недом не в политике, я потеряю надежду, соберусь и отправлюсь в Сан-Франциско. Клянусь. Я не хочу так страдать.

Джейн словно обдало кипятком. Нед один останется в Лондоне! Господи, какая эгоистическая радость! Одна женщина несчастна. Другая просто в экстазе. Кто сказал, что жизнь справедлива? Лети, Лаверн! Приделай крылья и лети!

По случайному и не замеченному ими совпадению пианистка только что сыграла «Я оставил мое сердце в Сан-Франциско».

– Эй вы, двое, встряхнитесь! – крикнул кто-то.

Джейн подняла глаза и увидела направлявшуюся к ним миссис Кэтрин Хирнс, следом за ней шел ее оппонент и смертельный враг Чак Грец.

– Леди, какой приятный сюрприз, – воскликнул он.

Сев рядом с Лаверн, Чак заставил ее подвинуться на один или два фута.

– Через час мы отправляемся во Франкфурт.

– Он улетает, – пояснила миссис Хирнс, – только самолет взлетит позже.

Пианистка начала бойко наигрывать «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Не вглядевшись, нельзя было заметить слез, стоявших в глазах Лаверн. Но Кэти Хирнс отличалась наблюдательностью.

– Ого! – сказала она. Это же моя песня, миссис Френч. – Она перегнулась через столик и очень мягко взяла Лаверн пальцами за подбородок. – Перестаньте. Ну-ка, улыбнитесь!

– Эй вы! Нам всем надо выпить, – заявил конгрессмен из Южной Дакоты. – Мисс! – позвал он пианистку. – Вы знаете песню «Сиу Сити Сью»?

– А вы? – крикнула она в ответ.

Он подошел к фортепиано.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, – заметил Кэти Хирнс. – Может, я чем-нибудь могу помочь? – спросила она Лаверн. Та отрицательно покачала головой.

– «Сиу Сити Сью, – пел Чак Грец, – Сиу Сити Сью. Я продал свою лошадь и пистолет тебе. Нет ничего, чего бы я не сделал для... Сиу Сити Сью, Сиу Сити...»

– Я думаю, мне надо освежить грим, – сказала миссис Хирнс. – А вам не надо? – спросила она Джейн.

В туалете они встали у зеркала и посмотрели на свои отражения. Даже через закрытую дверь было слышно, как баритон Греца выводил:

– «Я оставил мое сердце в Пьерре, что в Южной Дакоте».

– Она догадается, – сказала миссис Хирнс. – Это вопрос времени.

– Правда? – Джейн почувствовала, что у нее перехватило дыхание, как после бега.

– Она сейчас слишком несчастна. А когда успокоится, поймет все насчет муженька. Детка, я это поняла еще во вторник, у мистера Коннела.

– «Все ко времени, – заливался Грец, – в Рэпид-Сити».

Харгрейвс стоял в фойе театра «Лирик-Хаммерсмит», в начале века здесь размещался известный театр, который восстановили и сделали частью огромного торгово-жилого и делового квартала в западной части Лондона, обычно называемой «дорогой в Хитроу» [68] .

Он смотрел через дорогу на новое здание, где Би-би-си открывала свою последнюю телестудию при большом стечении народа. Это сулило Харгрейвсу материал для колонки слухов недели на две. Quel ennui [69] , подумал он.

Нет, нельзя забрасывать колонку слухов, единственный источник заработка в журналистике, для старого гомика вроде него. Никто не хочет брать к себе старого хрыча, который печатает на машинке двумя пальцами. Никому не нужен пьяница за шестьдесят, не способный провести настоящее журналистское расследование и застукать наследного принца с порнозвездой где-нибудь в замке в горах. Для этого требуются не только энергия, но и молодость.

А здесь, наблюдая за шикарными господами и дамами, описывая их веселье и шалости, он вел единственную игру, оставшуюся в городе для некогда боевых коней, предавшихся ныне пьянству.

Харгрейвс поморщился. Он чувствовал приступ привычной болезни, называемой им «послеполуденной мигренью», – результат ленча в стиле Харгрейвса, то есть за чужой счет.

Чернорабочий, торговец грязью, бабник (если бывал при деньгах), друг великих и малых, Харгрейвс в периоды обострения «мигрени» ощущал себя катализатором, ферментом в кровеносной системе лондонского общества. Нет, не того затхлого предвоенного общества, в котором герцоги и графини умирали от смеха над грошовыми шутками, а сегодняшнего общества – грязного, динамичного, стоящего на желчи, обмане, хитрых сделках и обилии наркотиков.