– Привет и вам, благородные господа, я не помню, чтобы выдавал разрешение на проезд вооруженного отряда по моим землям… Если вы прискакали за невестой – время выбрано неудачное, однако милости прошу, я готов обсудить подробности…

Предводитель из Приречья, чье лицо было скрыто шлемом, не стал отвечать. Вместо этого он поднял и опустил руку. Из-за спины его взвились в небо стрелы – ушли вверх, будто желая долететь до звезд, но не справились с тяготением и полетели вниз, набирая убойную силу. Стократ оскалился и рубанул по древкам – он сбил в полете три стрелы, этого оказалось мало.

Властитель в последний раз помянул рыбу и упал с седла. Рядом повалился стражник, стоявший слишком близко к своему господину. Люди властителя выхватили мечи; два отряда сшиблись, и бунт на земле Гран превратился в войну.

Стократ не пожелал оказаться между молотом и наковальней и перебрался на крышу соседнего дома. Из-под крыши валил дым – она горела с одной стороны, и пожар разрастался со страшной быстротой.

– Р-рыба, – прошептал Стократ.

Он всегда чувствовал, как вызревают события, и многие считали его пророком, в то время как он просто умел наблюдать и складывать наблюдения, кирпичик к кирпичику, уголок к уголку. То, что творилось в столице Гран, не имело разумного объяснения.

Крыша трещала. Жители дома давно сбежали, и Стократ надеялся, что они прячутся в овраге, а не валяются мертвые на дворе замка. Надо было уходить, властитель Гран погиб, город все ярче занимался огнем, и Стократ не мог ни понять, что случилось, ни кому-то помочь.

Он перепрыгнул через высокое пламя и оказался в пустынном, разоренном дворе. Через секунду распахнулась калитка и повисла на одной петле. Во двор ввалился человек в шлеме, с гербом Приречья на плаще, в сопровождении свиты; человек придерживал на груди раненую руку, его слуга – без шлема, в простом сером плаще – оказался рядом с повязкой наготове, а еще двое – тоже в шлемах и с гербами – приготовились почтительно слушать.

Стократ стоял в нескольких шагах, за колодезным срубом. Позади него горело здание.

– Убивать свидетелей, – сказал человек в шлеме, его голос звучал глухо, и слова трудно было различить сквозь топот и крики на улице. – Во всем, что здесь случилось, виноваты бунтовщики, будь они прокляты, завтра повесить не меньше десятка! Когда найдут девчонку, пусть не ведут ее ко мне, а переправят сразу в Приречье… Куда она бежала в поисках защиты… Но мне доложить сразу же!

Один из его слушателей наклонил тяжелую голову и вернулся на улицу, где по-прежнему дрались и кричали. Человек, отдававший приказы, глухо зарычал, когда бинт стянул его руку, и, наверное, поморщился под шлемом.

– Пока нет вестей из Выворота, мой господин, – сказал второй его слушатель.

– Слишком быстро заварилась каша, – человек в шлеме снова зарычал и отпихнул слугу. – Сладкий кусок достанется тому, кто не зевает…

Стократ понял, что если он сейчас не уйдет – у него есть шанс изжариться. Вряд ли разговор, который ему довелось подслушать, того стоил.

В этот момент калитка дернулась на последней петле, и во двор, освещенный пожаром, вбежал еще один в плаще с гербом Приречья:

– Ваша милость, ее нет в замке! Слуги врут, что она сбежала еще вчера!

– Искать! – рявкнул человек в шлеме. – Искать в замке, в предместьях, искать, кто найдет – озолочу! Прочешите поля, расспрашивайте местных, пытайте, если надо, – найдите девчонку немедленно!

И, сжимая меч левой рукой, он выскочил на улицу в тот самый момент, когда в доме за спиной Стократа рухнули перекрытия.

Звезд не было в этот вечер. А были бы – в дыму их никто не разглядел.

Древний Выворот, зеленые поля и плодотворные сады. Мирная страна на левом берегу Светлой. Ты видел расцвет и упадок, но не видывал позора: сегодня владетеля Вывора заперли в подземной комнатушке, будто вора перед судом. Владетеля Вывора связали по рукам и ногам, будто железной двери и слепых каменных стен – недостаточно.

Почему толпа горожан не восстала, требуя справедливости? Почему не собрались крестьяне, желая видеть молодого владетеля? Ворон поморщился: мысли его текли гладко и масляно, на ходу складываясь не то в жалобную песню, не то в надгробный плач. Мало того: он видел строчки разбитыми на абзацы, и слышал запах чернил и бумаги, и знал, как разъяснить молодым ученикам простые правила, по которым заносится на бумагу ритмично устроенный текст.

Там, под сводами Школ, другая жизнь. Здесь нет ни чернил, ни ритма, и пахнет иначе, от запаха мочи и гнили выворачивает нутро. И о чем только Ворон думает?! Ни крестьяне, ни горожане понятия не имели, что молодой владетель вернулся. Власть в Вывороте давно принадлежит дяде, а в будущем – Шивару, и виноват в этом только Ворон. Он бросил власть, как поводья, в чужие руки, и уехал учиться. Выучился? Молодец.

Он сидел на охапке сена, такой тощей, что будто ее и не было. В комнатушке имелась отдушина, но казалось, что воздух неподвижен: он загустел, как смола, и впечатал в себя мольбы и жалобы всех, кто раньше ждал здесь суда: справедливого или нет, скорого или издевательски-долгого. Впечатал вонь и слова, сны и ругательства, пот, надежду, раскаяние, голод. Далеко под куполами Золотой Школы возвышался столб света, там в покое и сосредоточенности ложились черные знаки на белое полотно. Вдавит ли башмак перо дохлой птицы в осеннюю грязь, набросает ли художник двумя-тремя линиями профиль влюбленной девушки – это знаки, это Обитаемый Мир, в котором все происходит одновременно…