– И как тебя зовут, детка? – трактирщик, желая угодить Стократу, заговорил слаще, чем требовалось.

– Эдна, – сказала девочка и оглянулась на Стократа. Тот молча раскаялся: только изувер мог так вымотать девчонку, что у нее не осталось сил проявлять характер.

– Что ты умеешь делать?

– Ничего, – сказала девочка с вызовом, и Стократ забрал свое раскаяние назад: чтобы сделать ее покорной, дня сурового пути оказалось маловато.

– Она умеет показывать иллюзии в огне, – сказал он трактирщику. – Люди будут собираться специально, чтобы на такое посмотреть, вот увидишь.

Трактирщик согласился, хоть и без уверенности в голосе. Стократ уселся вместе с Эдной за дальний стол, и молодой слуга тут же притащил им горшочек с кашей.

– Я не могу просто бросить тебя на дороге, – сказал Стократ.

– Почему? На дороге взял, на дороге и оставь. Что такого?

– Ты не так удачлива, чтобы отворачиваться от подарков судьбы.

– Хорош подарочек, – она вздохнула. – Ладно. Только сегодня я ничего показывать не буду, устала. Завтра покажу.

Стократ не стал ее принуждать. Трактирщик предлагал ему комнату, но Стократ, не желая обременять его, лег на тюфяке в углу обеденного зала, а рядом на другом тюфяке уже сопела Эдна.

Он проснулся среди ночи от запаха дыма. Весь нижний зал был затянут будто летучим трауром, и клубы становились гуще с каждой секундой. Стократ вскочил – Эдны не было на месте. Он схватил свой меч – в этот момент на втором этаже заголосили, и посыпались вниз постояльцы.

Трактир загорелся весь и сразу, людям чудом удалось выбраться, и лишь немногие успели прихватить с собой пожитки. Выстроили цепочку и стали передавать друг другу ведра, но деревянное здание пылало так мощно, что очень скоро люди отступили, в последний момент выпустив из конюшни лошадей.

Трактир стоял на отшибе. До леса оставалось сто шагов, но время было влажное, и упавшие искры гасли в мокрой траве. Люди стояли и смотрели; трактирщик не кричал, не плакал, не проклинал, а просто удивленно наблюдал, как оборачивается пеплом все, вчера бывшее привычным и надежным, как горят огнем его имущество, статус и смысл.

Стократ метался в толпе, разыскивая Эдну. Девчонка пропала. В тот момент, когда, не найдя ее, он пришел в ужас, а пожар достиг своего пика, – в этот самый момент толпа вдруг ахнула. Здание, охваченное огнем, чудесно изменилось: выросли мраморные колонны, увитые плющом, вырос третий этаж с цветущим на нем садом, блеснули окна, такие огромные, будто архитектор ничего не знал о зиме. Мираж был ярким и явственным, но коротким: через несколько мгновений обрушилась крыша, и призрачное здание пропало вместе с колоннами, плющом и садом.

Стократ натолкнулся на Эдну в самой гуще ошалевшей толпы. Схватил за руку и потащил прочь. Девчонка не сопротивлялась.

Он увел ее далеко в лес, куда с трудом пробивались сполохи. Прижал к древесному стволу:

– Это ты подожгла?

– У меня опять не вышло, – прошептала она.

– Это ты подожгла дом, где тебя приютили?!

– Можешь меня убить, если хочешь.

Он выпустил ее. Эдна стояла, привалившись к дереву спиной, и жалко улыбалась в красноватой темноте.

– Послушай, это не иллюзия. Я все исправлю, я знаю, где ошиблась. Начинать надо раньше, когда огонь набирает силу. И не сгущать рывком, а вести плавно. Дождаться, когда станет совсем жарко – и вот тогда…

Стократ ударил ее. Голова Эдны мотнулась и стукнулась о ствол. Девчонка замолчала.

Стократ сжал зубы. Бить ее было бесполезно и недостойно. Бить ее, когда трактир, много лет принадлежавший хорошему человеку, уже сгорел. Бить маленькую, беспомощную, безумную поджигательницу…

– Я все исправлю, – прошептала она и втянула носом кровь.

– Будь проклят тот час, когда я не прошел мимо, – сказал Стократ, повернулся и зашагал прочь.

Ему нечем было помочь трактирщику. Он не был ни богачом, ни строителем, и совсем не умел утешать. Он постыдился бы смотреть этому человеку в глаза – ведь он сам привел в его дом беду. Поэтому Стократ ушел, не прощаясь, и потом в Староводье болтали, что он погиб на пожаре.

Прошло пять лет. Он оказался здесь случайно – шел по следу убийцы, много лет разбойничавшего на границе Нагорья и Выворота, уходившего от стражи то на одну, то на другую сторону. После того, как банда была, наконец, разбита, Стократ шел за главарем две недели, не отставая, и догнал на самом краю Староводья.

– Я польщен, – сказал измученный погоней разбойник. – Видно, за мою голову тебе пообещали в самом деле хорошие деньги?

– Ни гроша, – признался Стократ.

Он снес разбойнику голову, выпустил пленную душу в тело ящерицы, пригревшейся на солнцепеке, и пошел через лес без дороги, доверяя только чутью. В полдень он вышел на свежую вырубку, и еще через час вышел к развалинам трактира.

Как здание сгорело пять лет назад – так на этом месте никто и не строил. Черный остов кое-где порос травой, вьюнок оплел горелые ступени. Стократ почувствовал себя очень старым в этот момент – старым, немощным и больным.

Едва волоча ноги, он пошел дальше. Миновал трактир, вышел на перекресток; куда-то исчезли лачуги, стоявшие здесь раньше, теперь на их месте громоздились добротные каменные дома, а на самом бойком месте высился огромный дом с колоннами, увитыми плющом.

Стократ долго стоял перед ним, не двигаясь, и его тень ползла в пыли, как стрелка солнечных часов. Колонны из серого мрамора (откуда мрамор в Староводье?!), третий этаж с террасой и садом, а окна большие, но в меру. Выстраивая этот дом, архитектор помнил, что зимы в этих местах бывают суровые, а попробуй-ка обогреть такую громадину! Стократ поднял голову и увидел четыре печные трубы, сложенные из красного кирпича и украшенные медными фигурками.