— Да пустяки… — пробормотал Славка и выскользнул за дверь.

Он прыгнул с крыльца. Ему показалось, что он окунулся в ночь, как в ласковую воду. Воздух был тёплый-тёплый. Трещали сверчки. Славка осторожно, чтобы в доме не динькнул колокольчик, открыл калитку. Высоко среди листьев светил фонарь. Славка шагнул на каменный тротуар, в перистую тень акаций. Огляделся. Время позднее и тёмное, на улице ни души, можно пробежаться раздетому.

…Когда Славка вернулся, мама, конечно, стояла на крыльце.

— Где ты был? Почему ты голый носишься по улицам?

— Так, пробежался… В комнате жарко, я решил на воздухе погулять.

— Ты сведёшь меня с ума.

— Со мной же ничего не случилось. Просто побегал.

— Ты сегодня какой-то на себя не похожий. Что у тебя стряслось?

«Ничего не стряслось», — хотел сказать Славка. Но тревога вернулась и прихлынула с такой силой, что он не сдержался:

— Потому что… Мама, а что в той телеграмме?

Она сразу стала другая. Ласковая и чуточку виноватая.

— Да что ты, маленький… Ты из-за этого?

— Что в ней?

— Чепуха в ней. Глупые просьбы о прощении. Как будто в этом дело.

— Мы не уедем отсюда?

— Куда? Я уже о работе почти договорилась…

— Правда, не уедем?

— Разве мама тебя когда-нибудь обманывала?

«Всякое бывало», — подумал Славка без обиды, но сумрачно. Однако не верить и бояться не было уже сил. Тревога ушла. Славка вздохнул так, будто хотел вобрать в себя весь тёплый воздух Города. Мама взяла его за плечи:

— Горячий какой! Набегался… Пойдём спать, беспокойная душа.

— Я погуляю ещё, мама… Да не на улице, здесь, во дворе! Две минуточки.

Когда она ушла, Славка подошёл к забору. Виноградные листья легонько задевали его плечи и щёки. Славка встал на старый курятник, забрался на забор и сел, свесив ноги на улицу. Сидеть было удобно: забор сверху покрывали широкие черепичные плитки.

Тепло приморской ночи обнимало Славку. Он просто купался в этом тепле. Голубые мохнатые звёзды светили ему с высокого неба. Это было очень чёрное южное небо, но Славке казалось, что где-то над невидимым отсюда морем, у самой воды, горит полоска заката. Ему хотелось почему-то так думать.

Тишина была сплошь наполнена трелями ночных кузнечиков. А больше — ни звука.

Потом далеко отсюда, на башне Матросского клуба, заиграли куранты. Наверно, уже пришла полночь.

Куранты вызванивали слова корабельного вальса:

Славка натянул новую голубую рубашку и — со вздохом обречённого — лёгонькие синие шорты. Они тоже были почти новые. В Усть-Каменске Славка надевал их всего два-три раза: лето выдалось зябкое и слякотное.

Мама сама повязала Славке галстук, поправила пришитый белый воротничок. Причесала Славку, стараясь не задеть гребнем кисточку на макушке. Она смотрела потеплевшими глазами, и Славка понял: наконец-то он выглядит, «как нормальный воспитанный мальчик одиннадцати с половиной лет».

— Для полного вида возьми портфель и покажись мне издалека, — попросила мама.

Квадратная физиономия портфеля стала удивлённой. Он привык соседствовать с потёртыми синими брюками, а сейчас в его никелированных очах отражались тощие незнакомые ноги.

— Чего уж теперь… — сердитым полушёпотом сказал Славка то ли портфелю, то ли себе.

Он нехотя крутнулся на пятке перед мамой. Потом дрыгнул поцарапанной ногой:

— Вон какое украшение…

— С каких пор мальчики стали стесняться боевых ранений? Такие украшения только придают мужественный вид.

— Вот и получается, что я хвастаюсь, — буркнул Славка.

Мама вздохнула:

— Вашему сиятельству не угодишь… Ладно, если ты так страдаешь, сегодня купим новые брюки. Только пойдём вместе, чтобы примерить. Сколько у тебя уроков?

— Пять. И ещё классный час.

— Классный час был позавчера.

— И опять будет. В четверг говорили, чтобы никто посторонние вещи в школу не таскал, а сегодня какой-то военный придёт. Будет опять… ну, про это рассказывать. Чтобы не трогали всякие штуки, если кто найдёт.