равно боялся. Просыпался ночью и думал, что все в мире спят, кроме меня и

поезда, не знающих, куда мы едем. Тогда я слезал вниз и будил Лисс, чтобы не

быть одному во всем мире наедине с поездом…

– Жаль, Лисс не поехала с нами, – сказал Томми нерешительно, потому что

Марио не говорил об этом с начала сезона.

Марио бросил взгляд на мокрое оконное стекло.

– Ну, Стелла неплохо справляется, – заметил он тоном, который закрыл эту тему, перевязал ее веревкой, запечатал и бросил в бездонную реку.

В этот сезон Томми вытянулся на свои последние полдюйма – он никогда не

будет высоким – и прибавил четыре фунта еще до первого июля. Папаша Тони

позволял ему делать полуторное сальто в манеже и пробовать двойное назад на

тренировках. И все на этом.

– Когда тебе исполнится восемнадцать, – сказал он, – будешь делать, что хочешь.

А пока и этого довольно.

Томми приучили не спорить, но Папаша заметил его вспыхнувший взгляд и махнул

рукой.

– Давай, говори.

– Папаша Тони, я хочу поработать над сложными трюками. Просто

потренироваться. Марио делал два с половиной сальто в семнадцать лет, а мне в

следующем сезоне будет столько же.

– Да, – медленно сказал старик. – Но если бы я тогда знал то, что знаю сейчас, я

бы ему не позволил. Я разрешал ему слишком много, а он был слишком юн. Ему не

осталось, куда расти. Это проклятое сальто… Ему пришлось разбить себе

сердце и раз за разом пытаться сломать себе шею.

– Вы не хотели, чтобы он делал тройное? – с изумлением переспросил Томми.

Тройное сальто могло снова поднять Сантелли на вершину успеха, а именно об

этом, судя по всему, Папаша и мечтал.

Старик покачал головой.

– Не хотел. Не знал, зачем ему это. Просто понимал, что ему надо, и не смог его

остановить. Тройное не зря прозвали «сальто-мортале»… как это по-английски…

«прыжок смерти», «смертельный прыжок». Но для него, я думаю, это нечто

большее… – Папаша на секунду задумался. – Возможно, для него это значило

«судьбоносный прыжок». А для тебя это что-нибудь значит, Томми?

Старик попал в точку. Томми стоял, будучи не в силах вымолвить слово, и смотрел

на Папашу. Ему никогда не приходило в голову, что суровый практичный Антонио

Сантелли может задумываться о таких вещах.

– Прибереги себе то, к чему стремиться, Томми. А для Мэтта, по мне, это

единственная вещь, которую оставила ему судьба. Жизнь – долгая штука. Когда

ты достигаешь вершины слишком рано, остается лишь один путь – вниз. И если ты

не разобьешь себе голову, то разобьешь сердце.

Он замолчал и смущенно хохотнул.

– Ну вот, старик снова выдает речи.

И потрепал Томми по плечу.

– И как ты собрался работать над сложными трюками, когда в сетке машешь

конечностями, как верблюжонок?

Когда они немного приспособились к новой жизни с ее четким порядком дней и

вечеров, у них появилось свободное время, чтобы оглядеться и понять, что

происходит вокруг. Томми, который с Ламбетом и Сантелли начал делить людей

на нескольких хорошо знакомых и безликие тысячи за огнями манежа, здесь

обнаружил, что стал более общительным. Он подружился с братьями-близнецами

из французского конного номера и скоро нахватался достаточно языка, чтобы

легко с ними болтать. Он свел знакомство со старым клоуном и в перерывах

между представлениями узнал о гриме больше, чем за три года с Ламбетом.

Клоун этот раньше был известным факиром, но потерял два пальца после

неудачного трюка с хлопушкой.

Случались и несчастья. В английском семейном номере мото-шоу старший брат

на лишний дюйм приблизился к краю платформы, и пирамида из пяти человек

посыпалась вниз. Чудом обошлось без травм, только самая верхняя, маленькая

Изабелла Берд, потеряла два зуба, и ее, удивленную, не проронившую и

слезинки, унесли с манежа. Ее старшая сестра Салли, о чью голову малышка и

ударилась, заметила, что это, слава богу, всего лишь молочные зубы, и уложила