А что еще она знает о боли? Что боль всегда была орудием зла. Во все времена с ее помощью пытались сломить сопротивление человека, сокрушить волю. И только немногие могли устоять, такие, как легендарный Камо, например. О них слагали песни и книги, им посвящали стихи. Но их в общем-то было немного – таких, как легендарный Камо, которых не могли сокрушить ни боль, ни обреченность.

Да, боль всегда была орудием зла – и в то же время человек не может без боли. Профессор однажды показал больную, у которой левая рука была жутко изуродована. Гладкие, блестящие, будто из пластмассы, рубцы свели пальцы, притянули их к ладони так, что уже не разогнуть. В результате нервной болезни ее рука перестала ощущать боль. Во время стряпни, увлекшись разговором со своей соседкой, эта женщина не заметила, как положила руку на раскаленную плиту, спохватилась, когда запахло горелым.

Да, люди не могут без боли, и все же ничто так не угнетало, как боль. Это она делает человека слабым, беспомощным и всегда страдающим. Превращает жизнь в сплошную муку.

Она вошла в кабинет, где, склонившись над машинкой, сидел Сергей. Хрустнула пальцами и сказала:

– Господи, сколько еще бессмысленного в природе.

– О чем ты? – спросил он.

– Ведь у нее уже давно росла опухоль, но вначале боли не было, и потому все зашло так далеко. Потом, когда появилась боль, стало поздно. Какая-то нелепость. Наш невропатолог недавно рассказывал: отравился человек из-за тяжелой невралгии тройничного нерва. А ведь эта невралгия ничем не угрожала его жизни. В конце концов его бы избавили от страданий, в крайнем случае пошли бы на операцию, а он отравился…

– Ты должна перестать думать об этом, – сказал Сергей.

– Не могу. И боюсь, что это всегда будет со мной.

– И все же ты должна перестать думать об этом.

Она ничего не ответила. Повернулась и вышла. В голове ее звенели только два слова: «обреченность и боль», «обреченность и боль»…

Через некоторое время она опять вернулась в кабинет, остановилась против Сергея, посмотрела на него испуганно и сказала:

– Мне кажется, я схожу с ума.

– Ты должна овладеть собой, Галина. Сейчас это очень важно – взять себя в руки.

– Хорошо, я возьму себя в руки…

Позвонил Будалов и попросил Галину прийти.

Она этого ждала. Она только не знала, что это случится так скоро.

– Мы даже не поговорили с тобой, – сказала она. – Как я должна держаться?

– Мне кажется, тебе надо быть предельно правдивой. Я хорошо знаю Будалова. Он… В общем, с ним надо быть предельно правдивой.

– Понимаешь, я совсем окаменела. И сейчас меня больше всего беспокоит, что я скажу папе, что я скажу людям.

– Ты всем будешь говорить одно и то же – только правду. И помни: я все время с тобой. У нас беда, и нам надо справиться с нею. И я хочу думать, что мы справимся. Я провожу тебя.

– Нет, нет, не нужно, – запротестовала она. – И пожалуйста, никуда не уходи. Если мне надо будет, я позвоню.

Сергей стал шагать по комнате. Потом подошел к окну. Он представил себе, как она выходит из дому, идет стройная и строгая, ни на кого не глядя. Знакомые женщины не здороваются с ней, а, пропустив, останавливаются и осуждающе глядят вслед.

«Если все кончится благополучно, – подумал он, – нам придется уехать отсюда».

Илья Артемович видел много преступников – мужчин и женщин, тупых и умных, смелых и трусливых, просто изнемогающих от страха. Одни были явно виноваты и лезли из шкуры вон, чтобы вывернуться, другие были не виноваты, но и этих нередко изводил страх перед мыслью, что их, несмотря ни на что, все же сочтут виновными.

И причины преступлений тоже были неодинаковые. Чаще – низменные чувства, ненависть, разврат или ревность. Были и такие преступники, которые совершали правонарушение в результате роковой ошибки или растерянности. Но такой преступницы, какая сидела сейчас перед ним, Будалов не видел: убийство из жалости и сострадания.

Она сидела бледная, понурив голову. «Нелегко ей будет в тюрьме», – подумал Будалов, и ему стало не по себе от этих мыслей. Он знал, как она будет вести себя на допросе, но только не знал, как начать этот допрос. Он решил, что в данном случае вернее всего – в упор. Так лучше будет и для него и для нее.

– Вы любите медицину? – спросил он.

– Да, я с детства мечтала стать врачом.

– Как же вы тогда решились?..

– О чем вы?

– Об убийстве. Как вы решились на него?

В голосе его звучало то профессиональное спокойствие, которое нередко уже само по себе может привести в замешательство. Только закоренелые преступники остаются в таких случаях спокойными. Другие обычно быстро теряются и начинают метаться.

– Убийство? – переспросила она.

– Я имею в виду смерть вашей матери, – пояснил Будалов.

Галина растерялась. Только сейчас она по-настоящему поняла, что находится в прокуратуре перед следователем и отвечает на вопросы, которые задаются тут со всей серьезностью, какая может быть, когда человека обвиняют в убийстве.

– Я не убивала ее, – произнесла она чуть слышно, с той искренностью, с какой мог произнести эти слова только глубоко убежденный в своей невиновности человек. – Я не убивала ее. Поймите, я не убивала…

– Вы вводили ей в последний раз лекарства?

– Да.