От Сэма Леггата мне удалось добиться молчаливого признания, что «Знамя» было не право. Кроме того, я был уверен, что он знает ответ на мои вопросы. Ответы мне были нужны немедленно, но развязать ему язык было невозможно.

Исполненный разочарования и чувства провала, я отправился ночевать в ближайшую гостиницу. Я устал куда больше, чем хотелось бы, и боялся, что если отправлюсь сейчас домой за семьдесят миль, то усну где-нибудь по дороге.

Я заказал в номер чего-нибудь поесть и, зевая, принялся звонить по телефону.

Сперва Холли.

— Ты сегодня молодец, — сказала она.

— В смысле?

— Ну как же, выиграл, — сказала она.

— Ах это! — Казалось, это было сто лет назад. — Спасибо.

— Ты где? — спросила она. — Я тебе звонила в коттедж…

— В Лондоне, — я назвал ей гостиницу и номер комнаты. — Как дела?

— Ужасно.

Я рассказал ей, что «Знамя» обещало напечатать опровержение. Это чуть-чуть подняло ей настроение, но не очень.

— Бобби нет. Пошел на Поле. Все так ужасно! Хоть бы он вернулся!

В ее голосе звучала нескрываемая тревога. Я некоторое время успокаивал ее, говоря, что Бобби, несомненно, скоро вернется. Он ведь знает, как она беспокоится. Правда, про себя я думал, что, возможно, он слишком погрузился в собственное отчаяние, чтобы думать о ее тревогах.

— Слушай, — сказал я, — ты не могла бы оказать мне одну услугу?

— Да. Какую?

— Найди в каталоге Метавейна, лошадь Мейнарда. Помнишь, он выиграл «Две тысячи гиней» восемь тому назад?

— Смутно.

— Я хочу знать, кому принадлежал этот конь до того, как перешел в руки Мейнарда.

— А это важно? — устало и равнодушно спросила она.

— Важно. Поищи и перезвони мне.

— Ладно.

— И не беспокойся.

— Не могу.

«Еще бы!» — подумал я, вешая трубку. Ее горе передалось и мне и тяжким камнем легло на душу. Потом я позвонил Розе Квинс по домашнему телефону, который она дала мне перед уходом. Запыхавшаяся Роза сняла трубку после восьмого звонка и объяснила, что только что вошла.

— Так они все-таки не швырнули вас под пресс? — спросила она.

— Нет. Но, боюсь, бронежилет оказался непробиваемым.

— Неудивительно.

— И все-таки читайте «Частную жизнь» в пятницу. Да, кстати, вы знаете человека по имени Танни? Он делает «Частную жизнь».

— Танни? — сказала она. — Таг Танни… Память как у компьютера, выдает любую информацию по первому запросу. Всю жизнь работает со светскими хрониками. В детстве, наверное, обрывал крылышки бабочкам. Если ему удается довести какого-нибудь бедолагу до скандального развода, он считает, что потрудился не зря.

— Да? — с сомнением сказал я. — Не похоже…

— Вы не смотрите, что он похож на пастора. Почитайте эту колонку. Это он и есть.

— Ладно. Спасибо. А как насчет Оуэна Уаттса и Джея Эрскина?

— Тех людей, которые оставили свои вещи в саду вашей сестры?

— Тех самых.

— Про Оуэна Уаттса я в первый раз слышу, — сказала Роза. — Джей Эрскин… Если это тот самый Джей Эрскин, то он в свое время работал в «Глашатае» криминальным репортером.

Она, казалось, сомневалась, стоит ли о нем говорить, и я попросил:

— Расскажите, что это за человек.

— Хм… — Она помолчала, потом, казалось, решилась:

— Некоторое время назад он отсидел срок. Видите ли, ему по работе так много приходилось общаться с преступниками, что он в конце концов сжился с ними, как иногда бывает с полицейскими. Его судили за то, что он помешал ходу судебного разбирательства. Во всяком случае, если это тот самый Джей Эрскин, то это крепкий орешек, но классный журналист. Если эти статейки о вашем зяте принадлежат ему, значит, ему очень хорошо заплатили.

— Кушать все хотят, — сказал я.

— Не сочувствуйте ему, — заметила Роза. — Джей Эрскин никому не сочувствует.

— Не буду, — сказал я. — Спасибо. Вы когда-нибудь бывали в редакции «Знамени»?

— С тех пор как ее переделали, не бывала. Я слышала, это ужасно. Когда газета перешла в руки Полгейта, он дал волю какому-то дизайнеру, помешанному на оранжевом кухонном пластике. Как это выглядит?

— Ужасно — не то слово, — сказал я. — А что за человек сам Полгейт?

— Нестор Полгейт, владеющий «Знаменем» примерно год, — сказала Роза, — по слухам, довольно молодой и на редкость честолюбивый и пронырливый засранец. Сама я с ним никогда не встречалась. Говорят, он куда опаснее разозленного носорога.