Я знал, где нахожусь. Я направлялся к паромному причалу в бухте Золотой Рог и сейчас проезжал мечеть за мечетью — Стамбул просто ломится от мечетей. И все они готовы обрушиться по велению Пророка вам на голову. У кого-то кровь застывает в жилах. Но я соблюдал хладнокровие.

В этот час вечера паромный причал был пуст. Я это предвидел. Я вышел из машины, вынул саквояж, включил низшую передачу и пошел рядом, держа руку на руле. Затем отступил в сторону.

Рев мотора — всплеск!

Разбуженные волны выплеснулись в темноте на причал. Из тонущего такси вырвались пузырьки воздуха.

Так я замел еще одну часть моего следа.

Я вернулся и подхватил саквояж. Теперь я точно знал, куда направляюсь. Быстро шагая по дорожке, перпендикулярной к выступающим в воду пирсам, я добрался до тесно сбившегося в гавани скопления рыболовецких судов и остановился. Свет городских огней, проникавший сюда, отражался в воде, и мне удалось разглядеть все что нужно.

Крайним стояло судно футов девяносто в длину. Как у всех небольших суденышек, бороздивших Мраморное море, корма и нос у него были значительно выше средней части. У него имелись высокие мачты, что позволяло забрасывать сети и даже иногда ходить под парусом. В свете огней дока мне была видна тройная желто-черная полоса, проходящая по всей длине планшира с довольно сильным изгибом. Его местонахождение с краю говорило мне о том, что на рассвете оно собиралось выйти в море.

Я ступил на ближайшую палубу и стал перебираться с планшира на планшир. Суденышки закачались и заскрипели. Добравшись до выбранного мною судна, я увидел его название — «Sanci». Это заставило меня на мгновение задержаться. «Sanci» по-турецки значило «боль в животе». Терпеть не могу море — точно так же, как космическое пространство.

Но суровый служебный долг взывал к моей храбрости, и я смело ступил на борт. Воняло рыбой.

Ближе к корме находилось какое-то маленькое помещение. Я распахнул дверь.

В койке, лежа на спине, храпел здоровенный турок. Никогда еще не видел среди турок такого громадного. Наверное, это был капитан.

Я разбудил его, помахав у него перед носом рукой. Но сделал это очень хитро — зажав в пальцах лиры наподобие веера.

Он еще раз всхрапнул и проснулся. И сразу увидел лиры.

— Если отчалишь сейчас же, — сказал я, — и доставишь меня в Грецию — это будет твоим.

Он тут же приподнялся и сел, почесывая волосатую грудь.

— Сколько дадите? — спросил он.

— Сорок тысяч лир, — отвечал я.

— Восемьдесят тысяч, — попробал торговаться он.

— Семьдесят, — отрезал я, — если отчалишь сию же минуту.

Он поднялся с койки и потянулся к куртке и фуражке.

— Пойду разбужу команду, — сказал он, но никуда не ушел.

Я понял намек и отсчитал ему тридцать тысяч лир.

— Остальные сорок получишь перед тем, как высадишь меня на берег.

Он недовольно хрюкнул, взял деньги и пошел будить команду.

Вскоре от беготни судно заходило ходуном. Матросы готовились выйти в море.

Я взглянул на другие суда, по которым только что прошел. Не исключалось, что на одном из них мог находиться сторож, который заметил меня.

Я не мог подвергать себя ни малейшей опасности.

— Одну минуту, — сказал я капитану, — кажется, я оставил кое-что на пристани.

Перескакивая с палубы на палубу, я быстро добрался до причала, где стояла небольшая хибара. Под дверь ее я подсунул бомбу, поставив взрыватель на полчаса и надавив на плунжер, и так же по палубам вернулся назад.

Судно отчалило. Двигатель и лаял, и чихал, и жаловался. Винт вспенивал воду в кильватере. Мы покинули бухту Золотой Рог, обогнули мыс Сераглио. На фоне странно освещенного неба вырисовывался силуэт памятника Ататюрку.

Б-бах! Бу-бух!

Заслоняемая мысом и монументом, вспышка взрыва окрасила светлеющие небеса.

Я оглянулся. След мой был заметен.

Небо над Стамбулом от непрекращающегося пожара стало оранжевым.

Наконец-то я вырвался!

Когда тебе угрожает опасность и ты нуждаешься в помощи, нет ничего лучше «аппаратной» выучки!

Однако в безопасности я еще не был!

Через Мраморное море, через Дарданеллы, двадцать один час мучительных приступов рвоты, двадцать один час пребывания в аду.

Я сидел в провонявшей рыбой каюте помощника капитана и блевал в скверно пахнущее ведро. Ох и верно же назвали эту посудину — «Sanci»! Но никакая боль в животе не шла в сравнение с тем, что я испытывал. Сильная встречная волна подгонялась ветром с Эгейского моря, который свирепел с каждой милей.