Девушка заметила Закирова. Они пересеклись взглядами. Подобно поднесённым друг к другу оголённым высоковольтным проводам, между ними прошёл разряд. В голове Говарда заиграла депрессивная музыка, нечто похожее на сумбурную смесь песен альбомов «Marrow of the Spirit» и «Ashes Against The Grain» группы Agalloch. Даже нет, не смесь. Скорее, одновременное звучание всех четырнадцати песен, словно четырнадцать колонок играли отдельные треки. Но каждый бой барабанов, каждая затронутая гитарная струна, каждый всхлип вокалиста или обречённый вопль скриммера — всё было отчётливо, всё выделялось, будто бы мозг Говарда разделился на четырнадцать отдельных частей, и каждая часть без проблем слушает свою волну, при этом являясь незаменимой частью целого…

Трудно сказать, специально ли девушка посылала такие сигналы, либо это подсознание Говарда трансформировало её мысленный вопль отчаяния в подобную форму восприятия, ведь если дело касалось грусти, меланхолии, печали — Закиров охотно разделял эти чувства со своим плеером и доносящимися из наушников треками Agalloch.

Мозгу Говарда превратиться в пережаренные гренки не дал Чан Вэй Кун. Лёгкий нажим на спусковой крючок, и несущая моментальный сон игла вонзилась в плечо телепатки. Пока Говард приходил в себя, Чан забрался через окно в комнату, неспешно подошёл к лежащей на грязном полу девушке с рыжими косичками и ужасной болезнью мозга — телепатией второй степени. Никто из школьников даже не подумал прийти на выручку подруге. Да никто бы и не смог, ведь ласковые объятья байганового опьянения так быстро не отпускают, особенно если ты всю жизнь сидел на «Юном бризе», а теперь вдохнул целую дозу «Столыпина»…

— Эпический корень! — рявкнул Говард, глядя на Малыша, несущего девушку на плече, как какой-нибудь свёрнутый ковёр или рубероид. — Она мне мозги чуть не высосала, Чан! А ты мне рассказывал, мол, она навредить неспособна, не понимает, что делает и тому подобную дурь на уши вешал. Чёрт, я не знаю, что и думать…

— Не фантазируй, Закиров, — ответствовал Малыш. — Я сказал, что она не знает ещё, как читать мысли. Про то, что она не способна тебе мозги высушить — я ничего не говорил.

— Так, Чан, мне что-то подсказывает, что ты меня как подсадную утку использовал, — от этой мысли Говард пришёл в ярость. — Эй, ведь так оно и было! Чан! Что за дела?

— Не заморачивайся сильно, — отмахнулся Малыш. — Взяли преступницу без жертв — и хорошо.

— Ты подставил меня! — Говарда трясло от гнева. — Чан, ты редкостный мудило, вот кто ты!

— Я спишу это на пережитый тобой психокинетический удар, Закиров, но не думай, что я всегда так буду делать, — ровно, спокойно, но с металлическим привкусом угрозы отчеканил майор Чан Вэй Кун.

Говард ничего не сказал в ответ.

За смену Закиров и Кун отловили восемь нарушителей. Три телекинета и пять телепатов — все оказались старшеклассниками, прошедшими тест на совершеннолетие и решившими отпраздновать этот факт взрослым байганом. Двое из них оказались психокинетами второй степени, остальные — первой.

Вот так бывает, да. Не успел насладиться жизнью на полную — а тебя уже доблестные ОБООПовцы вяжут по рукам и ногам.

Несмотря на максимально возможное количество патрулей в небе города Н, отреагировать на все сигналы радара не удалось. Некоторые психокинеты попросту разбрелись по домам или ещё куда, когда действие «байгановой аллергии» прекратилось. Они даже не подозревают, что гулять на свободе им осталось считанные дни…

С каждой секундой СССР приближал пассажиров к заветной мечте. К пенсионному пансионату в городе Ялта.

Зиновий смотрел в иллюминатор. Ватные простыни облаков время от времени прорывались; и в эти дыры виднелись каскады крошечных домиков, дорог, полей, рек… С высоты полёта мир казался чистым и простым, лишённым зла и разрухи. Вся эта жизненная суета, все повседневные хлопоты и заботы — всё исчезало в одночасье. Становилось даже странно, как в такой безмятежной простоте природы способно рождаться что-то подобное. Порой стоит поглядеть издалека, чтобы рассмотреть всю картину целиком. А так — одни лишь непонятные мазки и каракули…

В какое-то мгновение Зиновий Сергеевич Градов даже ощутил себя капитаном воздушного судна, покинувшего бренные тяготы прошлого, держащего курс к новым романтическим горизонтам, к месту, в котором слово «надежда» становится чем-то большим, чем простое слово. Зиновий мысленно ухмыльнулся подобному образу. Какой из него, к фигу, капитан? Боцман разве что… В голове крутилось что-то такое, что-то похожее… нет, что-то связанное со сном, но последнее время Зиновий не помнил ни одного сна, будь то байгановый сон, либо обычный. Это что-то ускользало из его прожекторов памяти, как скользкая медуза из рук шаловливого ребёнка. Ну и ладно.

Другое сравнение, которое пришло в голову Градова: он старец, достигший пика мудрости. И вот сейчас, с этой вершины он взирает на всю свою жизнь, на жизнь близких, на Жизнь, как таковую. С вершины великой мудрости всё кажется таким мелким и смешным, таким простым и незначимым. Каждый из нас живёт, утопая в мишуре и серой пыли повседневности, но не каждый возносится над ними, чтобы окинуть взглядом осознания.

Третья струя мыслей, которая захлестнула Зиновия, была более приземлённая, нежели две её предшественницы. Градов сейчас сидит в салоне грузового флаера цвета тёмно-синего металлика с радужной эмблемой ФБР на фюзеляже. Два ряда сидений со сдвоенными креслами забиты новоиспечёнными пенсионерами до отказа. Рядом с Зиновием сидит носатый мордоворот в овечьей кепке-аэродроме; у него опухшие пальцы и грязь под ногтями, от него разит дикой смесью неделю не стиранных носков и самогонного перегара. Мордоворота подобрали в Вознесенске.