Апофеоз его инфантилизма – вот этот лунный полет. Андрей, подчинившись зову неведомой силы, рассказал о Девятой точке полковнику, хотя, по-хорошему, лучше было бы промолчать. Петр Дмитриевич передал идею выше (ну, не сам же он инициировал лунный проект – не того полета птица, при всем уважении), ФСБ, или кто-то там еще стоит за спиной Радченко, развернул масштабную программу подготовки, тысячи людей, воодушевленные идеей, работают на русскую Луну днями и ночами, и отказаться уже невозможно…

Всю свою жизнь Андрей плыл по течению, делал то, что от него хотели другие. И даже сейчас, стоя одной ногой в кабине лунного корабля, все еще продолжает слепо выполнять чужие желания и просьбы.

Сначала полковник задурил ему голову президентством, потом Седой наговорил кучу умных слов, а через несколько дней уже девчонки своей демонстративной беззащитностью и неприспособленностью к жизни (достаточно только вспомнить, сколько разных происшествий произошло с ними за эти месяцы!) заставили его изменить приоритеты. Он решил истратить всю мощь своего дара на них…

Благородно, слов нет.

Но, может быть, стоит хотя бы раз попробовать сделать что-то самому?

Ведь это его право – распоряжаться собственной силой?

Или нет?

Стоит подумать.

За две недели до старта дали добро и психологи – пациент неожиданно ощутил себя бодрым, полным сил и эмоций. Старожилы Звездного только руками разводили. Бывает, космонавт готовится годами и все равно боится первого полета, шутит, балагурит, но все равно боится. И страх этот естественен – все мы люди.

Но здесь…

Может, и правда – Везунчик?

Следующим утром спецрейс транспорного «Ил-76», положив набок солончаки Бетпак-Дала, заходил на посадку в небе Байконура. Оба экипажа – основной и дублирующий, прибыли, как выражаются сами космонавты, «на отсидку».

В ночь перед стартом Андрей почти не спал, несмотря на все рекомендации врачей. Так что на последнем предполетном медосмотре он выглядел – хуже некуда и чуть не попал под карающий меч неумолимых медиков.

Ситуацию разрядил Хрусталев:

– Хватит парня тиранить, эскулапы! Даже я, помнится, когда летел в первый раз, места себе не находил, сколько б меня психи ни накачивали. А ведь я до этого полгода уже в Отряде сидел, очереди ждал. А вы человека два месяца по ускоренной программе прогнали, все соки выпили и теперь еще хотите, чтоб он ко всему этому нормально относился?

За несколько коротеньких совместных тренировок Андрей понял, что космонавты относятся к нему по-разному. Командир основного экипажа Хрусталев и оба бортинженера где-то даже жалели его, считая чем-то вроде подопытной свинки, жертвой очередного правительственного эксперимента. Ильдаров вспомнил одного из первых космических туристов – немца Йоргена Глаубаха, который точно так же не понимал, зачем он здесь, кому от этого будет польза, но храбрился и даже пытался шутить с «коллегами».

А вот командир резервного экипажа Колыванов вел себя с Андреем подчеркнуто холодно. Словно проводя некую разграничительную черту, отделяя себя, профессионального космонавта, от какого-то там комитетского ставленника.

К счастью, резервный экипаж так и остался резервным – последний медосмотр выдал «добро» всем троим. И после получаса обязательной барокамеры (для насыщения крови кислородом, что, в свою очередь, поднимает общий тонус, выносливость, ускоряет реакцию) экипаж уже сидел в креслах «костюмерной».

«Господи, – думал Андрей, пока трое техников облачали его в полетный комбинезон, – пять человек мучаются, чтобы одеть одного меня! И еще два раза по столько смотрят на экраны, старательно фиксируя каждый удар моего сердца…»

Часом позже, сверкая свежей краской, такой знакомый и одновременно разительно отличающийся от своих городских собратьев чистотой и небольшим количеством пассажирских мест «МАЗ» вез экипаж «России» к стартовому столу. Даже отсюда разлапистая сигара «Энергии» казалась огромной.

Полковник воспринимал царивший в ЦУПе предстартовый бедлам с восхищением. Несколько сотен людей, каждый за своим пультом, творили все вместе малопонятную непосвященному грандиозную симфонию космического старта. Контрольные замеры, показания датчиков, доклады наземных служб сливались где-то за столом руководителя полета в ясную и понятную картину.

Каждый час проводилась общая перекличка, и только в этот момент становилось понятно, какой невероятно сложный механизм стоит сейчас в десятках километрах отсюда, на стартовом столе.