Сэйерс кивнул. Рора торжествовал: он спросил о вероисповедании Сэйерса вовсе не из желания ощутить религиозную общность. И.ич тронул лоб, будто припоминая давно забытое:

– Я позабочусь о скорейшем бальзамировании, и тогда никто не заподозрит самоубийство, нате вероучение ведь не одобряет самочинную расправу над собой.

Сэйерсу стало смешно и жутко от изворотливости, которую демонстрировал Рори: Сэйерс знал, что бальзамирование при последующем вскрытии не дает возможности, обнаружить яд, Рори предусматривал все, чтобы обезопасить себя; Сэйерс мог бы раскрыть увальню его нечистоплотность, грязную игру, но предпочел смолчать. То, что предложил Инч, могло заинтересовать Сэйерса, он и сам подумывал об этом: что ему еще оставалось, если уйдет дочь?

– Я подумаю… – Сэйерс смотрел на Инча: его тоже родила мать, и, в сущности, он не так уж плох; Сэйерсу судьба уготовила одно, этому – совсем другое, и разве можно винить человека за то, что с ним случилось не по его воле. Этот погубил единицы, от силы десятки, а Сэйерс на острове приложил руку к погибели сотен тысяч. – Я подумаю… – повторил Сэйерс уже чуть менее любезно, решив, что не нужно сразу выказывать такую покладистость, лишая увальня радости победы.

Найджел не без брезгливости огляделся: мерзкое местечко, типичная ит энд ран – закуси и катись! – и именно здесь ему выпало вести самый важный разговор в своей жизни; лиловые, давно не стиранные занавески зло напоминали об Эвелин, и тучный человек напротив его казался нереальным, и жирное пятно на шелковом галстуке Инча раздражало, мешало сосредоточиться.

Рори чувствовал себя, превосходно – дело выгорало, он старался не глядеть на Сэйерса, зная: с предложением, сделанным им Найджел у минуту назад, свыкнуться нелегко. Рори не боялся непредсказуемой выходки Сэйерса, который сразу ухватил, что Рори всего лишь рука-могущественных сил., бороться с которыми Сэйерс не в состоянии; всегда есть риск, когда выкладываешь карты на стол, что и говорить, Рори поспешил на этот раз – появление Сандры Петере в его жизни сделало фигуру Тревора Экклза еще более ненавистной, и терпеть его Рори теперь не намеревался, а раз так, тянуть в деле Сэйерса не имело смысла.

– Я подумаю… – повторил Сэйерс и неловким движением перевернул пакет с жареным картофелем, из которого Рори то и дело выхватывал хрустящие ломтики. Рори слов не услышал, но по шевелению губ Сэйерса разобрал и сразу отметил, что Сэйерс боится; Рори пожалел этого человека, как и раньше, случалось, жалел тех, по чью душу приходили заказчики в фирму Экклза.

– Чего вы там натворили? – Охотнее всего сейчас Инч ушел бы, но оставить Сэйерса в заплеванной едальне, наедине с предложением Рори, было не только жестоко, но и опасно для планов Инча: одно дело – страх, работающий на Инча, и вовсе другое – паника, которая могла лишить Сэйерса здравого смысла и возможности трезво мыслить.

Найджел без всякого выражения взглянул на Инча: за прошедшие годы никто ему не задавал вопроса об острове и никому Сэйерс не говорил, что там случилось много лет назад. У каждого есть в жизни нечто, запрятанное глубоко, хранящееся годами в памяти, но в один тягостный миг требующее, чтобы о нем поведали…

Сэйерс решил, что если расскажет Инчу о событиях тех лет, то вряд ли ухудшит собственное положение. Он не хотел оставаться сейчас один, и даже общество Инча казалось ему желанным. Рори не часто приходилось выслушивать такие откровения, а если честно, то вовсе никогда, он спазматически радовался яро себя, что решил выйти из игры, и дело не только в Сандре; Рори не тянул больше, даже себе не признаваясь в этом, ему хотелось послать все к чертям и никогда больше не вспоминать.

Сайерс печально улыбался не потому, что говорил Иичу о страшном, а удивляясь своим интонациям, ровным, бесстрастным, будто читал лекцию в полупустой университетской аудитории.

– …Забудьте термин «Старбрайт»… не называйте никаких военно-морских кораблей в сочетании с обозначением Г – Гринтаунский институт… не связывайте Г с испытательным бактериологическим центром… не упоминайте о Тихоокеанском проекте или транспортировке живых птиц ни при каких обстоятельствах…

Нам было известно, что должны делать в центре, или мы думали, что нам известно, но мы не знали, что делают военные в действительности, и никогда не спрашивали их.

Все догадывались, что военные готовят испытания биологического оружия в центральной части Тихого океана. Самые осведомленные полагали, что военные намерены испытать два боевых вируса – венесуэльский лошадиный энцефалит и лихорадку Кью.

Но их было три. Запомните, три вируса! Об одном никто не знал.

Рори. виделись искаженное болью и отчаянием лицо Джипси Гэммл, язычки пламени, дрожащие над свечами в полутемном соборе, и лица людей перед алтарем, которые хотели источать добро на глазах у бога, выйдя же за порог церкви, думали об испытаниях лихорадки Кью.

Лошадиный энцефалит? Лихорадка Кью?

– …Венесуэльский вирус чрезвычайно заразный! – лоб Найджела морщился, горизонтальные складки углублялись от напряжения. Рори видел, что он уже поражен старостью, ее вирус застрял внутри и проглядывает сединой, морщинами и в особенности усталостью глаз.

– …Возникает острый синдром, поначалу вроде гриппа – сильная головная боль, озноб, безудержная рвота… – Сэйерс не спускал глаз с лиловых занавесей, бывших лиловых, почти утративших первоначальный цвет под слоем въевшейся грязи: бывший лиловый рассматривал бывший Сэйерс, он уже не тот, не тот, каким попал на остров и встретил Эвелин; Найджел видел интерес и страх в глазах под медно-рыжими волосами, и толстяк сжимался, напоминая баллон, из которого выпускают воздух, щеки опадали, покрываясь голубоватыми тенями.