Да, подумал Луций, когда необходимо, они самые великолепные люди на свете. Даже его жена, в своей скромной ночной сорочке, без всяких драгоценностей, кроме кольца с изумрудом, которое он подарил ей на следующий день после рождения Мариамны.

Он не должен думать о том, чтобы высвободить жену из этой самой сорочки и отнести на ложе — сейчас ей пока нельзя… Но, судя по ее взгляду, Диона думала о том же самом. Оба удовольствовались довольно чинным поцелуем — по крайней мере вначале. Когда поцелуй начал становиться более страстным, Луций оторвался от ее губ. Это было очень нелегко, но римляне умеют быть благоразумными.

В душе Луций проклинал свое благоразумие, но не мог переступить через него — он слишком дорожил этой женщиной.

— Скоро ты поправишься, — прошептал он. — И тогда…

— Тогда, — сказала она, — будет нечто необыкновенное. Ожидание делает это только слаще.

Несомненно, она была права, но Луций с превеликим трудом подавил искушение поцеловать ее опять, целомудренно, в лоб — такое целомудрие не продлилось бы долго, — и едва выдохнул: «До свидания». Диона же была невозмутима, как всегда.

— Попозже придет царица — повидать ребенка. Ты будешь дома к ужину?

— Обязательно. А ты поужинаешь со мной?

— Если захочешь.

Они перекинулись еще парой незначащих фраз, не менее официальных, словно у них был брак по расчету. Но глаза обоих смеялись. Луций поторопился уйти, чтобы не позабыть о своих благих намерениях.

Клеопатра одобрила прибавление семейства рода Лагидов. Мариамна, казалось, одобрила царицу. Она позволила взять себя на руки и завороженно уставилась на серьги — маленькие каскады жемчужин, оправленные в золото.

— Придется отдать ей жемчуга, — сказала Клеопатра. — Одним золотом тут не обойдешься.

Царица уже пожаловала малышке в качестве дара новорожденному золотой сундук, полный всяких игрушек, от которых любой ребенок зашелся бы от восторга; там же лежал папирус, даровавший ей права на поместье под Мемфисом, поэтому Диона считала жемчуга совершенно излишними.

— Ты ее избалуешь, — заметила она.

— Конечно, избалую, — довольно заметила Клеопатра. — Я вынуждена быть строгой со своими. И мне нужна отдушина.

Это было логично. Диона ощущала то же самое по отношению к детям царицы — без их помощи Мариамна, возможно, и родилась бы живой, но сама Диона не выжила бы и не увидела дочь.

Она содрогнулась. Ей не хотелось — особенно в этот момент — помнить тьму и боль. В памяти должен остаться лишь свет, и первый крик ребенка, и прилив магии — мощный поток, захлестнувший ее с головой. И вместе с ним пришло знание: у нее больше не будет детей. Эта битва была последней.

Диона не особенно горевала. Сожалела, пожалуй. Ее печалило то, что она не смогла дать Луцию Севилию сына — ведь римляне так высоко ценили сыновей. Но когда он смотрел на дочь, Диона не замечала на его лице ни тени разочарования и знала, что все будет хорошо. Он даже позволил ей назвать ребенка, не спорил из-за имени: Мариамна, или Мариамон по-египетски, по имени основательницы ее рода в Александрии.

На некоторые вещи у матери есть исконное право — и таким правом было имя Мариамны. Клеопатра передала ребенка кормилице. Диона еле слышно вздохнула.

Царица приподняла бровь.

— Устала?

— Немножко, — призналась Диона. — Никак не приду в себя. Но я не больна. Если честно, мне очень даже хорошо.

— Да, дети весьма изматывают, — вздохнула Клеопатра. А этот ребенок — из десятка сильнейших. А ее кормилица обладает другой силой, я заметила.

Кормилица не подняла глаз. Она уже дала Мариамне грудь и казалась такой сонной и спокойной, но Диона, умевшая видеть глубже, словно слышала слова заклинаний, отгонявших злых духов. Несмотря на молодость, Танит знала, что к чему. Мудрая женщина…

— Знание приходит с опытом, — сказала Диона. — Думаю, второго Тимолеона у нас не будет. Это дитя научится самообладанию с колыбели.

— Ну-ну, дети всегда найдут способ удивить нас, — Клеопатра улыбнулась, растянулась на ложе напротив Дионы и испустила глубокий вздох. — Ах, какое наслаждение! Вот где можно спокойно отдохнуть.

— Кутеж сегодня начнется рано?

— Вообще-то, нет. Антоний опять отправился в свой лазарет, а его Неподражаемые либо на учениях, либо на охоте. Но это не имеет значения: если уж человеку выпало родиться царицей, мир для него — сплошное столпотворение. А здесь много места, чтобы отдохнуть и подумать.

— Даже если весь мой дом может уместиться в одной царской ванне?

Клеопатра рассмеялась.

— A-а, ты это запомнила? Да, ты оказалась мудрой, когда настояла на том, чтобы жить в собственном доме. Надо бы почаще навещать тебя. Тебя и твоего римлянина — у вас тут тишь да гладь.

— Не обольщайся. Какая там тишь да гладь, если Тимолеон постоянно носится туда-сюда. Правда, сейчас он немножко присмирел. По-моему, он влюбился в гетеру из заведения Филлиды. Как ни странно, она не выкачала из него все деньги, а он не отдал ей нумидийского жеребца, как она ни просила. Это значит, что он не променяет езду верхом ни на одну женщину. Может, пора его женить? Или дать еще порезвиться на свободе?