Эрос потянулся к застежкам панциря. Антоний остановил его.

— Нет, не надо, — сказал он и, вытащив из ножен короткий меч, протянул рабу. Рука его дрожала не больше, чем голос:

— Держи. Убей меня.

Эрос уставился на него, как безумный.

— Мой господин…

Антоний сунул ему рукоятку меча и резко сжал вокруг нее пальцы Эроса.

— Бей! Ты знаешь как. Я показывал тебе… достаточно часто.

— Нет! — Эрос рыдал в голос. — Мой господин… господин мой Антоний… прошу тебя…

Антоний ударил его по лицу.

— Бей, Гадес тебя забери!

Внезапно Эрос стремительно нагнулся, воткнул рукоятку в плотно утоптанную землю и упал на меч, вернее, рухнул — и изумительно точно.

Но умер он не сразу. Кровавая рвота хлынула из его горла.

— Проклятие! — глухо простонал Антоний. Глаза его иссушающе горели. — Проклятие!

Конвульсии Эроса стихали, стоны смолкли. Вонь дерьма была внезапной и не оставлявшей сомнений. Антоний закрыл своему рабу глаза, кляня его преданность — идиот, ну почему он не мог убить себя, сначала убив хозяина?

Меч глубоко засел в теле Эроса. Антоний попытался вытащить его, дернул — но без успеха. Наверное, клинок где-то застрял, может быть, между ребер или в хряще. Антоний взял другой меч. Он не особенно нравился ему, хотя и был даром Клеопатры. Рукоятка блестела, мерцая камнями и золотом.

«Ничего, — сказал Антоний себе или богам. — Я сумею». Он вытащил меч из ножен. Движения его были медленными — но не от слабости или нерешительности. Во тьме ночей он подумывал об этом давно, еще до Акция. Теперь он знал, как сведет счеты с жизнью — не самым легким способом, отдав приказ рабу заколоть его, а так, как поступают люди чести. Как Брут и Кассий при Филиппах. Тем самым они искупили свою вину за убийство Цезаря.

Круг замкнулся. Счел бы Брут себя отмщенным? Кто знает… Но вот Октавиану наверняка покажется, что над ним посмеялись, оставили с носом, не дали поторжествовать, позлорадствовать, упиваясь чужими несчастьями — а он это очень любил…

Тем больше причин не колебаться. Надо разом покончить со всем. В конце концов, без Клеопатры Антоний — ничто. Она была Египтом, и с ее смертью он потерял все его богатства, житницы, корабли и матросов.

Но прежде нужно все как следует подготовить.

Сначала Антоний снял доспехи — чтобы было легче и проще. Потом постелил на землю плащ, чтобы не пачкать прекрасный египетский ковер — еще один дар Клеопатры. Помедлив лишь мгновение, он воткнул в землю меч, как это сделал Эрос, внимательно проследив угол наклона клинка. Ему приходилось видеть лица мужчин, умиравших так. Но никогда, никогда прежде он не замечал боли и не думал о ней.

Он нагнулся. Острие клинка коснулось груди чуть пониже сердца. Ах, да… надо ведь что-то сказать… Пяток умных фраз… Или помолиться. Но кто будет слушать? Конечно, не боги. Они смеялись над ним, а за смехом молитв не услыхать.

Антоний слегка пожал плечами, подчинил воле ума уязвимое тело, стиснул зубы — и упал.

Боль была ослепляющей, затопляющей, невероятной. И не кончалась. Похоже, она никогда не кончится. Кровь, повсюду кровь… Ноги и руки его онемели. Но душа упрямо цеплялась за тело.

— О боги! Добрые милосердные боги!..

Антоний повернул голову — словно повернул вспять мир.

Какой-то мужчина стоял над ним, не в силах отвести глаз, и казался таким потрясенным, что Антоний готов был засмеяться. Но даже вздох нес в себе боль, ох, боги, какую же он нес в себе боль!

Мужчина упал на одно колено. Антоний скосил глаза. Имя всплыло в мозгу не сразу.

— Диомед! Пришел пригласить меня на погребение?

Секретарь царицы охнул.

— Силы небесные… о чем ты?.. Мой господин! Ох, она будет горевать… как она будет горевать, владычица обезумеет от горя, увидев тебя… такого…

Антоний нахмурился.

— Клеопатра мертва.

Диомед так сильно затряс головой, что, казалось, она вот-вот оторвется.

— Мой господин, царица жива! У нее все хорошо — но она скорбит, так скорбит… а когда узнает об этом…

— Итак, гаденыш солгал… — На сей раз Антоний даже не пытался засмеяться — рассудок чуть не затопила тьма. Да, евнух солгал, заставил его броситься на меч, умереть.

Немилосердные боги сохранили ему ясность рассудка, чтобы он мог услышать слова Диомеда:

— Она жаждет видеть тебя, ждет тебя, хочет, чтобы ты поскорее вернулся. Ох, спасибо богине, я взял с собой двух сильных рабов. Царица велела им охранять меня от врага… Ох, боги!.. нам нужны носилки… и зачем носилки… как бы мы положили тебя на них… боги, боги!.. что же нам делать?!

Диомед всегда был паникером и нытиком, но при этом четко выполнял свои обязанности. Носилки нашлись, подняться на них с пола было истинным подвигом — большим, чем стойкость и сила духа Антония могли бы вынести. И никто бы не вынес. Можно было кричать или потерять сознание. Из гордости он выбрал последнее.