— Какая кассирша?

— Такая молоденькая, помнишь, ты говорил, что она где-то в институте учится.

— Школьникова? — Что-то молниеносно припоминая, Ануров порывисто встал. «Постой, постой… — Он тер ребром ладони лоб. — Студент юридического факультета, фронтовик, назначение получил в прокуратуру города Москвы… После ранения была тяжелая операция… Нужна была курортная путевка, да не было денег… Да-а-а!.. Какое странное совпадение!»

— Ты понимаешь, что это можно здорово обыграть?..

Недалекая от природы, Раиса Павловна, словно спросонья, хлопала накрашенными ресницами и молчала.

— Эх, ты!.. Мозгами ворочаешь, как мельничными жерновами.

Раиса Павловна беззвучно заплакала.

Ануров решил смягчить свою грубость.

— Ну, не реви же, хватит! Что, шуток не понимаешь?

— Тебе все шутки! Тебе и здесь шутки, а у меня их двое осталось, да и сама-то…

Она не договорила фразы, ее оборвал Ануров. Он посмотрел на часы, потом метнул взгляд на дверь, точно опасаясь, что кто-нибудь вот-вот может войти и ему помешают сказать то главное, что неожиданно пришло на ум.

— Слушай внимательно. Слушай и запоминай! Один из следователей прокуратуры, который ведет наше дело… Запомни, его фамилия Шадрин. — Анурова словно лихорадило. — Так вот, следователь Шадрин есть тот самый жених или любовник Ольги Школьниковой, которая работает кассиршей в моем магазине. Ты видела ее с Шадриным у метро. Теперь что-нибудь понимаешь?

Раиса Павловна тупо смотрела на мужа.

Ануров сел и, сгорбившись, принял страдальческий вид несчастного человека. «Какая разница: четверо или шестеро? Все равно групповое хищение. Все равно статья… — мысленно убеждал он себя. — А если втяну двух этих пташек — тут, может быть, будет облегчение. Как-никак все-таки он связан со Школьниковой». С этими мыслями Ануров слегка повернулся к жене и очень тихо, сохраняя болезненное выражение лица, сквозь зубы начал цедить:

— Сегодня же, без промедления, ты должна повидаться с женами Фридмана и Шарапова. Скажи им, что кассирша Школьникова — жена следователя Шадрина. И если нам удастся втянуть ее в свое дело, то следователь встанет перед необходимостью дать делу другой ход. Теперь ты понимаешь?

— Теперь понимаю… Но как это сделать?

— Очень просто. Только слушай и запоминай. Пусть Фридман и Шарапов при допросе оговорят товароведа Лилиану Петровну Мерцалову и кассиршу Школьникову, ты их несколько раз видела в универмаге. Так вот, слушай. На следующем допросе Шарапова и Фридмана снова спросят, кто еще был причастен к продаже драпа, ковров и тюли. Пусть на этот раз они с горечью — ты слышишь, с горечью! — признаются, что об этих делах знали товаровед Мерцалова и кассирша Школьникова. Их участие в хищении было самое безобидное — одна заключала фиктивные договора с поставщиками, другая помогала в реализации «левого» дефицитного товара по спекулятивным ценам. Юристы это квалифицируют как преступление.

— Но ведь их за это посадят! — обеспокоенно сказала Раиса Павловна.

Ануров грозно посмотрел на жену.

— Что и требовалось доказать. — Одним только движением бровей — сам Ануров оставался каменно-неподвижным — он дал понять Раисе Павловне, чтоб она слушала, не перебивая. — Когда Мерцалову и Школьникову посадят в тюрьму, тогда у следователя Шадрина будет одно из двух: или он должен искать смягчающие вину обстоятельства, или передаст дело другому следователю. Второе, думаю, исключено. Но если он фанатик, то и в этом случае мы можем выиграть. Не думаю, что в Богданове не заговорит совесть. К тому же он трус. Сходи к ним еще раз, расскажи ему обо всем и тонко намекни, что часть похищенного шла на подарки и подношения родственникам и знакомым. Только разговор этот должен быть с глазу на глаз. Не вздумай делиться об этом с сестрицей. Она может все испортить.

Раиса Павловна попробовала робко возразить:

— Боря, а может, вначале все это рассказать Асе? Ведь ты знаешь, какое влияние она имеет на мужа!

Ануров помолчал, потом согласился:

— Может быть, и так. Главное — нужно обо всем довести до сведения Богданова. У него рыльце в пушку. Особенно подчеркни: если он будет толкать падающего — чего доброго, этот падающий ухватится за его пятку. Может утянуть за собой. Так и намекни, мол, велел передать Борис Лаврентьевич. Пусть он знает, что от сумы и тюрьмы никому нельзя зарекаться.

— А про кассиршу что сказать?

— Слушай и не перебивай. — Ануров разглаживал угол полы куртки и тихо, очень тихо продолжал: — За то, что Школьникова прикрывала все наши махинации, Фридман трижды давал ей деньги. — Ануров поднял усталый взгляд на жену и сделал некоторую паузу. — Это самый щекотливый пункт. Пусть Фридман зарубит себе на носу, что в течение последнего года за каждую крупную махинацию он давал кассирше Школьниковой деньги. Давал за драп, за ковры, за кожаные перчатки. Разумеется, его сразу же спросят: сколько денег он передал, при каких обстоятельствах, когда, где, какой купюрой. Его могут запутать на самых пустяковых деталях. На этих мелочах при допросе, как правило, ловят. Так вот, передай его Галине, чтобы он эти мелочи вдолбил в свою голову так, как будто это было на самом деле. Разбудят посреди ночи на допрос — он должен, не моргнув, повторить: сколько давал, где, при ком, когда… Поняла?

— Вроде поняла. А с товароведом как?

— С товароведом справится Шарапов. Он хитрей и оборотистей. Этот тоже пусть даст показания, что он был свидетелем при том, как Фридман давал Школьниковой взятки. Запомни: три раза по пятьсот рублей. — Ануров зловеще посмотрел на жену. — Еще раз повторяю: три раза по пятьсот рублей. Сотенными бумажками. Второй раз давал при мне, в моем кабинете, в начале декабря, вечером, после работы.

— А если спросят за что?

— За то, что усердно служит и умеет молчать.