«Нет», «Нет», «Нет», — читал Дмитрий после каждого вопроса следователя. А как она благородно объяснила, на что Ольге понадобилась тысяча двести рублей денег: «По личному делу, на несколько часов». На вопрос следователя: «По какому такому личному делу?» — Лиля ответила резко: «Есть такие личные дела, которые не подлежат оглашению даже в уголовных протоколах». На этом, как видно, следователь осекся и не стал лезть дальше в интимную сторону жизни Ольги, так как понял, что такая, как Лиля Мерцалова, не разрыдается и не разболтает от страха святые тайны. Мерцалова отрицала все: и то, что она и Ольга брали деньги у Шарапова, и то, что Фридман дарил им ценные подарки, и что она и Ольга знали о преступных махинациях Анурова и его компании…

Не успел Дмитрий до конца прочитать показания Мерцаловой, как в кабинет к Шадрину вошел Бардюков.

— Что с тобой? Говорят, ты заболел?

— Обождите, Алексей Сергеевич, одну минутку.

Шадрин жестом дал понять Бардюкову, что ему осталось дочитать всего несколько строчек. Когда он дошел до последнего «Нет», только тогда встал и протянул руку старшему следователю.

— Немного прихворнул. Продуло где-то.

— А тетя Фрося тут подняла такую панику, будто ты помирать собрался.

— Она мою хозяйку чуть не отколотила.

— За что?

— За то, что та плохо топит печку и морозит меня, как Суворов своих солдат — ниже нуля.

— Э, брат, ты еще плохо знаешь нашу тетю Фросю. В прошлом году ее выбрали в местком. Вот бы ты посмотрел, какого жару она давала на собраниях нашему начальству! А ты говоришь — чуть не отколотила хозяйку…

— А что же сейчас ее снова не выбрали? Плохо работала?

— Работала прекрасно!

— В чем же дело?

— Начальство не рекомендует. Неспокойная, говорят.

Взгляды Шадрина и Бардюкова скрестились на папке с делом Анурова. И как-то сразу были забыты и хозяйка Шадрина, и тетя Фрося.

— Я без тебя допросил тут твоих мальчиков, — сказал Бардюков.

— Ну и как?

— Расписано все, как по нотам.

— То есть?

— Подозрительные совпадения в показаниях. Это настораживает. Причем, тот факт, что показания о соучастии Мерцаловой и Школьниковой были даны в самый последний допрос, когда по сути дела было уже все решено, меня наводит на подозрение.

— В чем?

— Девушек оговорили.

— С какой целью?

— Вот это-то мне и не ясно. Не вижу никакой выгоды, кроме вреда.

— Кто отменил арест Школьниковой? — спросил Шадрин.

— Прокурор. Это мне тоже не совсем понятно. Судя по показаниям Фридмана и Анурова, Школьникова повинна в большей степени, чем Мерцалова, а мера пресечения у нее мягче.

— Почему до сих пор еще не допросили Школьникову? — затаенно спросил Шадрин, чувствуя, как сохнут его губы. Хотелось пить.

— Это третья загадка. Прокурор отменил арест и приказал Школьникову пока не трогать. Я хотел ее допросить, но он послал меня в тюрьму сдублировать очную ставку и допросить Мерцалову. Так что за Школьникову придется взяться тебе самому. И пора уже кончать с этой ануровщиной. Что-то мы долго с ними возимся. Надоели, как горькая редька! — Бардюков встал и положил ладонь на папку с делом Анурова. — Итак, дело снова у тебя. Ты его начал, ты его и доводи до конца. У меня своих хлопот полон рот. Будет что-нибудь неясно — заходи или постучи кулаком в стенку.

Бардюков придавил папироску в маленькой свинцовой пепельнице, изображающей капустный лист, и вышел. Шадрин остался один. Впереди предстоял допрос Ольги. Легко сказать — допрос. Нет, он не будет ее допрашивать. Он не сможет этого сделать, он не имеет права…

В дверь постучали. Стук был робкий, неуверенный.

— Войдите, — тихо проговорил Шадрин, чувствуя легкое кружение в голове.

В кабинет вошел профессор Батурлинов. Дмитрий узнал его сразу. Все в той же боярской шапке, в той же черной шубе с шалевым воротником и в высоких меховых ботиках. В правой руке старик держал массивную трость. Раньше он ее не носил. Глаза профессора слезились.

Много неожиданностей пришлось пережить Шадрину в жизни. Неожиданностей страшных, опасных, маленьких и больших… Будучи разведчиком, он ходил во вражеские окопы за «языками», познал «сладость» рукопашной схватки во вражеском блиндаже, лежал под огнем своих снарядов. Да мало ли пережито за годы, когда не только его жизнь, но судьба целой Родины была в опасности! Но ни разу не испытывал Шадрин такой растерянности и беспомощности, как сейчас, при виде профессора Батурлинова. Он инстинктивно попятился и плотно прижался спиной к стене. У него даже не хватило духу сразу пригласить старика сесть. Сделал он это минуту спустя, когда профессор, переминаясь с ноги на ногу, попросил разрешения сесть.