— Ты меня пожалеть пришел?

— Нет.

— А зачем же?

— Чтобы сказать тебе, что сердцем я всегда с тобой. Тебе этого не понять сейчас, но когда-нибудь ты это поймешь. Сейчас я уже не могу бороться с собой! — Струмилин вздохнул. — Да и потом не к чему. Судьба сделала все для того, чтобы соединить нас навсегда.

— А если меня осудят и дадут лет пять лагерного заключения!

— Этого не может быть!..

— А если?

— Этого не может быть! Я дойду до самого верховного прокурора! Наконец, я напишу письмо в ЦК! Ведь должны же они разобраться, где правда, где клевета!

В эту минуту к ним подошел долговязый солдат и, как заведенная машина, механически выкрикнул:

— Граждане, свидание закончилось, прошу освободить помещение! — И тут же, даже не подождав, пока посетители встанут со скамеек, тем же басовитым голосом повторил еще громче: — Граждане, свидание окончилось! Прошу освободить помещение!

Струмилин встал из-за стола, распрощался с Лилей и, с порога окинув взглядом ее обезображенную грубым халатом фигуру, вышел из комнаты. Следом за ним выходили другие посетители.

«Адвокат! Только хороший адвокат может спасти ее», — думал он и незаметно для себя все больше и больше прибавлял шагу, точно его медлительность может дурно отразиться на судьбе Лили.

В сопровождении конвоира Лиля вернулась в свою камеру и положила сверточек на нары. Сразу же к ней подошла Райка Шмырева. Осипшим от водки голосом она спросила:

— Чего-то тебе притаранили?

Лиля развернула пакет. В нем был кусок сыра, пачка масла, копченая колбаса, конфеты и два ее любимых бисквитных пирожных.

Райка поймала Лилин взгляд, откашливаясь, произнесла:

— Опять курево не принесли. Что они у тебя, жмоты, боятся пачку «Беломора» положить? — С этими словами Райка протянула Лиле пачку папирос. — Бери. Мне сегодня пару подкинули. Сейчас будешь хавать?

За пять дней тюремного заключения Лиля теперь уже знала, что «хавать» на блатном жаргоне означало «есть».

Лиля отрицательно покачала головой и отодвинула от себя сверток с продуктами.

Обрадованная, Райка Шмырева подхватила кулек Лили и потащила его на свои нары, где ее ждали подруги, так же, как и Райка, уже не впервые угодившие в тюрьму за кражи.

Когда Лиля занесла руку со спичкой, чтобы прикурить, ее кто-то тронул сзади за плечо. Она обернулась. Рядом с ней стояла высокая молодая женщина с лиловым носом на отекшем лице и нечесаными, кудлатыми волосами. В камере ее все звали Куделей. Куделю недолюбливали за то, что по ночам, во сне, она громко выкрикивала похабные слова и будила соседей.

— Слушай, ты! Если в следующий раз опять отдашь передачу этой фраерихе, — Куделя взглядом показала на нары, где сидела Райка Шмырева в окружении своих подруг, — то я тебе…

Лиля вся сжалась. Испуганно моргая глазами, она не знала, что ей ответить.

— Аль не поняла?

Но не успела Куделя договорить фразы, как с соседних нар одна из подруг Райки ловко бросила на ее сбитые волосы горящую папиросу.

Подруги Райки дружно захохотали. Куделя отошла от Лили.

Глотая слезы, Лиля легла на нары и закрыла глаза. Она лежала так, как кладут в гроб покойников, — вытянувшись и скрестив на груди руки.

«О!.. Если б все это увидел дедушка! Он не вынес бы моего позора и несчастья. Как хорошо, что всего этого не знает Николай Сергеевич. Он возненавидел бы меня только за то, что я нахожусь в одной камере с такими подонками, как Райка и Куделя…»

А за высоким окном гудела невидимая весенняя Москва. Мартовский ветерок сыроватыми свежими струйками врывался в открытую форточку и еще сильней заставлял чувствовать боль заточения и прелесть свободы. Даже отдельные звуки с улицы доносились в толстые стены старой тюрьмы, которая повидала на своем веку не одно поколение преступников. Вот до слуха Лили донеслась зычная сирена пожарной машины. Вот эта сирена захлебнулась где-то в глухом переулке, и вместо нее в камеру вплыл тоненький звенящей ленточкой далекий паровозный гудок. Но и он вскоре потонул в монотонных океанских волнах столичного гула.

И только одна мысль, одна надежда теплилась в усталом сердце Лили. Эта надежда связывала с жизнью, она вырисовывала в сознании ее призрачные контуры далеких маяков. «Он любит!.. Он ко мне пришел!.. Он сказал, что я должна жить для него… И я буду жить! Для него!..»

С этой спасительной мыслью Лиля заснула.

И сразу же, как только она распрощалась с тюремной явью, ей приснился сочинский морской причал. Трое — Струмилин, дедушка и она — стремительно несутся на быстроходном катере вразрез завихренным пенистым волнам, навстречу ослепительно яркому солнечному восходу. Лиля визжит от восторга. Чувствуя на своем плече большую руку Струмилина, она незаметно, украдкой плачет. Плачет от счастья и полноты жизни.