— Всегда-всегда? — спросила Тошка недоверчиво.

— Ну, не всегда, не знаю... Может, лет двести назад привезли канареек из Африки, с тех пор и жи-

вут в клетках.

Тошка заерзала на плече. Раздумывала о чем-то.

— Нет, — сказала она, — и неправда. Воробей тоже плохо летает, а живет себе!

— Воробей — дикий, понимаешь? Он приспособился. А канарейка совсем беспомощная. Корму

себе не найдет, холода боится. В первую же ночь замерзнет.

В трамвае Тошка притихла, забравшись с ногами на скамеечку. Трамвай смахивал на живой уго-

лок: повсюду птицы в клетках, рыбы в банках и ведрах, кролики и морские свинки в ящиках, мешках,

сумках. Посверкивали настороженные глаза, шевелились мокрые чуткие носы.

Трамвай прихрамывал, тряслись клетки и ящики. Ехали неизвестно куда.

Тошка что-то шептала беззвучно. Взгляд у нее стал сосредоточенным, будто она задачку решала. И

я подумал, что зря пустился в объяснения. Это все-таки непростой вопрос — отношение человека к

другим живым существам; порой и взрослые люди тут ничегошеньки не понимают. А восьмилетней

Тошке где уж понять...

— А как же птиц выпускают? — спросила Тошка, вдруг обрадовавшись какой-то своей мысли. —

Нарочно выпускают из клеток? Покупают, чтоб выпустить?

— Тоже надо соображать, — сказал я неохотно. — Если птица долго жила в клетке, выпускать

незачем.

— Умрет?

— Скорей всего.

— Значит, они без нас не могут, да?

— Не могут.

— И вот птицы... и рыбы тоже, да?

— И рыбы, и птицы, и домашние звери. И цветы на окошках. Все, кого мы приручили, теперь не

могут без нас.

— И собаки?

— Даже собаки.

Тошка еще пошептала что-то, а потом успокоилась, отвернулась, стала глядеть на мелькавшие за

окном машины. И до вечера, до той поры, пока не явились за ней родители, Тошка не вспоминала о зве-

рях и птицах. Наверное, надоело ей раздумывать. Забыла.

А вечером вдруг затрещал телефон. Звонила Тошка.

— Ты чего не спишь?!

— Сейчас, — сказала она. — Я только хотела спросить... А если всех выпустить обратно, они приспо-

собятся?

— Кто?

— Ну, птицы, звери... Все домашние. Они опять приспособятся, чтобы на воле жить?

— Нет, — сказал я. — Вряд ли.

— Почему?

— Это долго объяснять. Ложись спать, пожалуйста.

Тошка задумчиво подышала, посопела в трубку. Я представил, как она стоит сейчас у телефона (может

быть, тайком вылезла из кровати, в ночной рубахе, босиком) — ковыряет пальцем стену, хмурится, и на

лбу ее стягиваются, шевелятся крупные веснушки.

— А ты рыб своих накормил?

— Накормил.

— Ну, тогда ладно, — сказала Тошка, Тося, Антонина и положила трубку.

2

Следующую зиму я прожил в деревне. Когда Тошка вместе с родителями навестила меня, ей очень

понравился мой деревянный дом (только представьте: весь из бревен, с каплями смолы на потолке, с

замерзшими, будто солью обсыпанными окошками); понравилась невиданная прежде большая печка, где

жарко плясал, шелестел и стрелял искрами настоящий, живой огонь... Еще поразил Тошку нетронутый

снег. Столько его было! Сахарные сугробы в саду, и в поле за огородами, и в сосновом лесу, где снежные

подушки лежали даже на сизо-голубых ветках.

Опять глаза у Тошки сделались жадными и округлились.

— Приезжай почаще! — сказал я, не подумав о последствиях.

Каждую субботу и воскресенье Тошка заставляла родителей привозить ее в деревню, а каникулы, зим-

ние и весенние, она провела у меня целиком.

Ей было интересно до жути.

По утрам в стенку нашего дома стучал дятел. От частого и невероятного крепкого стука мы просыпа-

лись, напуганные.

— Зачем он колотит?!

— Пропитания ищет, — сказал я. — Может, в бревне жуки завелись, и дятел их выковыривает.

— А что же ты его не накормишь? — сердито спросила Тошка, сразу хватаясь за главную мысль.

Была у меня докторская колбаса, мы ее тоненько настригли (чтобы ломтики были похожи на червяков)

и высыпали за окно на фанерную дощечку.

Тошка разбудила меня еще затемно, ей не терпелось увидеть, как дятел станет питаться колбасой. А я