люди в восемнадцатом веке, так рассказать, что весь класс, в том числе и она

сама, превратились бы в одно большое слушающее ухо, - это, по мнению

Аллы Петровны, был уже божий дар... Потом, манера одеваться. Всегда на

Людмиле строгий костюм, без всяких излишеств, безукоризненная обувь -

будь то туфли или сапоги - и простые коричневые чулки ( деталь для Аллы

Петровны вовсе не безразличная). И еще: Алла Петровна привыкла как-то

типизировать для себя своих молодых коллег. Она, например, могла сказать

себе: «Эта симпатичная русачка выйдет за киномеханика, потолстеет и через

пяток лет будет с увлечением разводить кур; зта бойкая географичка улизнет

отсюда, как только представится случай...» С Людмилой было сложнее. Она

не поддавалась такой упрощенной типизации. В районо Алла Петровна

узнала, что Людмилу к ней не распределяли, у нее был «красный» диплом,

свободный. Что понесло ее в деревню? И как, наконец, относиться к сельской

учительнице, которая бегает по утрам? Наденет синий спортивный костюм и

по-мужски, красиво и легко, бежит по холодку к реке... «Это что, новая

молодежь?» - спрашивала себя иногда Алла Петровна, глядя на эту

русоволосую, с умными зелеными глазами учительницу.

Но сегодня она ударила ребенка. Не хвалить же ее было за это!

– Лукавый тебя, милочка, попутал, точно, - сказала Алла Петровна уже

совсем спокойным голосом.
– Хоть бы кого другого... Ты мамашу его знаешь?

В леспромхозовском магазине торгует... Хорошо, что во всей деревне одна

такая! Двух бы миряне не выдержали. Но ничего, не раскисай особо, я бы,

может, тоже не выдержала, такой заноза... Не так бы лихо, конечно, да что

теперь-то!

Вот тут Людмила и не выдержала. Слезы так потекли из ее глаз, что

директору показалось, будто она слышит звон капель по полу. Алла Петровна

засуетилась, зачем-то начала поправлять учительнице прическу, взяла ее за

плечи. И полушепотом зачастила:

– Да ладно вам, ей-богу, правильно вы ему, он зтого дома

недополучает... бывает, мы ведь тоже не железные!

– Да, бывает... Вы бы видели, как у него голова дернулась! Я думала...

думала, в окно выпрыгну!
– Людмила Ильинична громко зарыдала.

Физрук Николай Семенович, случайно заглянувший в дверь, увидел

растрепанную директрису, бегавшую со стаканом воды вокруг молодой

историни, услышал, как та рыдает, и осторожно прикрыл дверь.

– Ну и не повезло же Людмиле!
– озабоченно сообщил он в учительской

другу-трудовику.
– Приходкина ж душу из нее вынет, когда узнает!

– А может, не узнает!
– с надеждой предположил он.

– Ну да! Тут тебе во сне баня приснится, а наутро тебя: «С легким

паром!» Будто сам ие знаешь!

...Вечером, около семи, Людмила Ильинична чуть-чуть припудрила

щеки, подкрасила глаза и пошла к Приходкиным.

Дверь ей открыл хозяин. Людмила немного знала его, видела в школе на

собрании. Невысокий такой мужчина, лысоватый, приветливый, работал

шофером на лесовозе. Он поздоровался и отступил в сторону, приглашая

войти.

– Раздевайтесь, пожалуйста, вот здесь... Нет-нет, не разувайтесь, у нас

не прибрано, проходите!
– Он повел учительницу в комнату.
– Вы насчет

Тольки, да? Опять какие нелады?
– мужчина подвинул гостье стул.

– Да, я насчет Толика, - ответила Людмила Ильинична и замолчала. Но

как-то нужно было начинать.

– Понимаете, тут у нас... А Толик дома?

– Ну да. Он там, в другой комнате. Позвать?

– Ага, позовите.

Толя!
– позвал отец.
– Анатолий! Поди сюда, тут к тебе учительница

пришла! В дверях боковой комнаты появился Приходкин-младший.

– Че?
– он посмотрел на учительницу и опустил голову. – Че вы

пришли-то?
– тихо покосившись на дверь , из которой вышел, спросил он.
–

Сказали бы папке, он бы сам в школу пришел.

– Понимаешь, Толик... понимаешь, я сегодня в общем-то не хотела так.

– Людмила Ильинична встала и подошла к мальчишке. Она положила ему руку

на плечо.
– Я как-то случайно, ты меня извини, честное слово! Будто, знаешь,