Что-то, знаешь ли, в голову зашло, когда увидела, как ты бежишь. Суровый

денек у тебя сегодня!
– Алла Петровна все не могла найти нужный тон, - Ты

перед ней извиняться ходила?

– Да нет... то есть да. Только не перед ней, а перед Анатолием.

– Ну и как?

– Извинилась.

– Правильно. Я так о тебе и подумала.

– Что подумали?
– Людмила, сидя на корточках, смотрела в огонь и

чувствовала на себе взгляд директора. Вопрос повис. л

– Что надо, то и подумала, - нашлась наконец та, что ответить, — У

тебя заварка есть?

– Есть. Сейчас чайник поставлю. Вы садитесь пока где удобней.

Алла Петровна села за стол и внимательно осмотрела комнату.

Мебель в ней была самая непритязательная: она сама выдавала эту

мебель несколько месяцев назад. Кровать, стол и три стула с кожаными

сиденьями. Кроме этого, над столом висела полка с тремя десятками книг;

среди них выделялся огромный том «Былого и дум» Герцена. На полке же

стоял небольшой переносной телевизор. На стенах висело несколько

репродукций из журналов: «Мона Лиза», «Княжна Тараканова»... Настоящей

достопримечательностью был висевший над кроватью необычайных красок

маленький детский ковер. На нем были изображены Чиполлино и Сеньор

Помидор.

– Ковер-то, наверное, заграничный?
– спросила Алла Петровна.

– Ага. Я с ним все детство спала, - ответила Людмила.

– «Негусто - но чисто», - подвела итог осмотру гостья.

– Слушай, Людмила Ильинична, давно хотела тебя спросить...- Алла

Петровна чуть помедлила.
– Ты зачем к нам приехала? Ну, то есть я хотела

сказать, тебя ведь сюда не распределяли, верно?

– Нет, а что? — Людмила отошла от печки и села на кровать, напротив

Аллы Петровны.

– Ничего, любопытство одолевает, административное, так сказать.

– А-а... Сейчас.
– Людмила расстегнула душегрейку, сунула руки под

мышки и попробовала объяснить:

– Во-первых, мне всегда хотелось пожить в деревне, где есть лес и река.

Потом... понимаете, можно всю жизнь прожить сначала с папой и с мамой,

затем с мужем, когда такового бог даст... у меня парень есть, он теперь в

армии...
– Людмила замолчала.
– Спросите что-нибудь полегче, а?
– сказала она,

помолчав.

– Да что уж, говори дальше!
– настаивала Алла Петровна.

В общем, я хочу жить как мне хочется, 'а не как живется. Это понятно?

Потом, мне кажется, что сельский учитель — более учитель, что ли... Он

ближе и к ребятишкам, и к родителям, чем в городе. Так? Я когда была на

практике, в городе, директор обращался к нам: «Товарищи педагоги!» Здесь

же принято: «Товарищи учителя». В «педагогах», конечно, ничего

ругательного нет, но «учителя» лучше. Вот я и хотела поработать учителем...
–

Людмила снова замолчала и сильно покраснела.

– Точно!
– оживилась вдруг Алла Петровна.
– Ты это ужасно верно

подметила! Мне и самой это иногда в голову приходило.
– Алла Петровна

встала и по привычке потянулась к очкам, которых сейчас на лице не было.
–

Ты сильно-то не бери в голову, что сегодня было. Это срыв. Не вагоны грузим.

Обыкновенный профессиональный срыв. То есть не совсем обыкновенный,

конечно: дворовых людей да ребятишек поколачивать - грех Но это не про

тебя. Ты больше не будешь, я знаю. А Приходкина эта тебя если и отматерила,

то бог в коллекции всяких держит. Переживешь. На таких приходкиных

хороший человек волю закаляет... А я ведь про тебя так и думала!

– Что вы думали, Алла Петровна?

– Ничего, милочка. Хорошее думала. Скоро твой чай?

– Да вот, закипит...

Они пили чай с деревянными сельповскими пряниками и разговаривали

о школе. Алла Петровна шумно прихлебывала из чашки, вытирала платочком

вспотевший лоб и даже не вспоминала о своем голодном муже, который за

многие годы так привык к готовой горячей похлебке.

Людмила тоже отошла. Утренний грех улегся где-то в потаенном уголке

души и не саднил уже так тяжело и безнадежно.