Втроем, вместе с Алешкой. Эту маленькую вечернюю усладу Коля с Марией

помнили с детства. Потом, когда Алешку уложили спать и убавили до предела

звук телевизора, они приступили к житейским итогам: как жили, хорошо ли,

плохо ли; довольны ли собой; чего хотят в Новом году. Они вдоволь

наговорились «за жизнь».

Возможно, Коля выпил чуть больше, чем ему было нужно. А может

быть, к тому располагала обстановка; но после часу ночи он расчувствовался

до того, что стал рассказывать Марии все свои беды последних времен. Еще

пару часов назад, в прошлом году, он этого не хотел.

— Я, Маш, одного не пойму,— горячо изливал он душу сестре,— ну

зачем ей хранить эти фотографии? Да еще вот так, не дома? Ну порвала бы —

и дело с концом! Что за идиотская конспирация? Ну, не нравлюсь я ей больше

— так пусть скажет: так, мол, Никола, и так, обрыдло жить с тобой, есть

мужики поинтересней. Я прав, Маша, ну скажи?

— Вот вертихвостка! — тихо сокрушалась Мария и подкладывала

Коле пельменей.— Ну и стерва... Я тебе всегда говорила, что вы не пара. Ты

весь в отца. Ему ведь кроме дома никогда ничего не было нужно — и ты такой

же. А этим, из торговли...

— Нет, Маш, ну не дубина же я, стреляться из-за этого не стану:

возьми да скажи мне — на-до-ел... Ты вон своего вытурила — и ничего! Даже

выглядеть лучше стала! Вот и пусть бы вытурила меня: пшел вон, мол, видеть

не могу... И уйду! А так-то зачем?

— Ну ты сравнил! Моего алкаша с собой! Да я Аньку свою стропалю:

пусть, говорю, хоть горбатый, да только не алкаш! А ты сравнивать. Да я бы с

таким, как ты, горя не знала!

Мария была на шесть лет старше Коли. Она работала мастером на

швейной фабрике. Около двух лет назад она развелась с мужем и жила теперь

вдвоем с дочерью-девятиклассницей. На зимние каникулы Анечка уехала в

спортлагерь, и Мария была очень рада нежданному счастью встретить

праздник вдвоем с братом. В последний раз такое событие случилось

пятнадцать лет назад. Колин рассказ сильно ее взволновал. Она долго сетовала

на нелогичность жизненных путей-дорожек, которые заводят хорошего

человека в такие лабиринты, каких врагу не пожелаешь, а всякие

вертихвостки да алкаши живут себе да поживают как у Христа за пазухой.

Она взяла с Коли слово, что он будет держать ее в курсе всех событий. Коля

обещал. Как обещал и то, что, если понадобится, он обратится к ней за

помощью в любое время дня и ночи, независимо от того, что ему будет нужно:

деньги, крыша над головой, что угодно. Они родные, убеждала Колю Мария, а

кроме родных никто не поможет; это только в кино да в книжках все добрые

да отзывчивые.

Около пяти часов утра, вдоволь наговорившись и навспоминавшись

обо всем, они легли спать. Домой Коля с Алешкой явились под вечер первого

января. Люся давным-давно их ждала.

3

После разговора с Янкевичем Коля долго корил себя за распущенность

и слюнтяйство. Его угнетало не то, что он вот так, на ровном месте, открыл

Янкевичу душу: Янкевич был неплохим мужиком и болтливостью не

отличался; угнетала жалкость собственной позы. «Надо было еще скупую

мужскую слезу пустить,— жестко издевался он над собой по дороге домой.—

И головку дать пощупать: вот они, здесь, мои золотистые рожки; пощупай,

дружище, не откажи!»

До самого дома он почти не разговаривал с Алешкой. Тот, чувствуя

папкино дурное настроение, шел независимо, сам по себе, то чуть отставая, то

отбегая неизвестно куда в сторону. И не мешал. А настроение у Коли было

настолько скверным, что не хотелось даже ругаться. Когда в молочном

магазине кассирша неправильно сдала ему сдачу, он не сказал ей ни слова.

Просто молча показал авоську с бутылками и деньги в руке. И не принял ее

суетливых извинений. Дополучил свой рубль — и с каменным лицом пошел к

выходу.

С тем же каменным лицом он явился домой.

Было половина шестого, до прихода Люси оставалось два с лишним

часа. Попросив Алешку не шуметь, он лег на диван и закрыл глаза.

— Я, пап, водолазиками поиграю, ладно? — попросил Алешка.