неизвестно, кого бы Янкевич называл болваном... Коля служил на военном

гидррграфическом корабле Тихоокеанского флота, и не было в те времена для

него земель незнаемых, от солнечной Индонезии до хмурых сопок Камчатки.

Он не остался. Сильно хотелось домой. Они с Санькой все же были

сухопутными сибиряками.

Затевать с Янкевичем детские разговоры про моряков да летчиков у

Коли никогда не появлялось желания.

А досужих возмущений насчет «шалопаев» Коля не принимал. По его

мнению, чтобы дети чего-то хотели, ими нужно было заниматься.

Не сгорать на работе до состояния обугленной головешки — а

заниматься детьми. Он, например, уже прекрасно знает, кто у них в доме

настоящий моряк. У кого есть шестнадцать кораблей, две бескозырки и

тридцать три книжки про море.

— Фашистский линкор слева по борту!

Главный калибр: огонь! Ту-ду-ду-у...

В ванной шло нешуточное сражение. Иногда отсутствие в доме мамы

было для Алешки маленьким праздником.

По телевизору шла уже эстрадная программа. Коля вполглаза смотрел.

Пышнощекий коротконогий мужчина что-то заунывно тянул про трудную

любовь.

Любопытство Янкевича было особенно несносным, когда он лез с

вопросами о Люсе.

— Вот ты, Коль, говоришь, что она у тебя

женщина на все сто; а чего вас тогда мир не

берет?

Янкевичу хотелось знать все, и Коля был сам виноват в этом. Иной

раз, в добром расположении духа, он бывал непростительно болтлив.

— Помнишь, ты говорил, что она хоте

ла уйти из торговли, а начальство ей оклад

подбросило? Она что, такой ценный работник?

Виктор Семенович уже прекрасно ориентировался, когда Колю можно

было вытащить на разговор.

— Наверное, ценный,— пожимал плеча

ми Коля.— Она у меня женщина инициативная.— Он подмигивал

Янкевичу и хмыкал, чтобы изгнать из своего тона даже малейшие нотки

гордости. Мало ли что тот мог подумать.

— Это как — инициативная? Работает, что ли, хорошо?

— Да, наверное, неплохо... У них ведь как: на счетах щелкает,

бумагами шелестит — вот тебе и товаровед. Что прикажут, то и сделает. А

Люси приказывать не надо. У нее у самой спрашивают. И в шахматы она,

кстати, играет.

— А при чем здесь шахматы? — не понимал Янкевич.— С

начальством, что ли, играет?

Колю такая простота коробила. Он терпеливо объяснял Янкевичу, что

если женщина играет в шахматы, значит, мозги у нее слегка отличаются от

прочих женских; ведь шахматы — игра мужская.

— Она что, спортсменка? — еще больше запутывался Янкевич.

— Да нет, просто котелок хорошо варит,— раздражался Коля.— Вот

сядет с нашим Калашниковым играть — и надерет его, не доводя дело до

эндшпиля. За то и ценят.

— Ну ты так бы и сказал: мол, умная баба.

— А я и говорю — в шахматы играет,— смеялся Коля. И рассказывал

что-нибудь еще.

— Вот ты, Семеныч, когда в магазине на чай индийский наткнешься

— так это ее работа. Она часов в девять вечера прямо из дома куда-нибудь в

Зугдиди позвонит — и на вагончик чая их раскрутит, в обмен на орешки

кедровые. Понятно? Или мясо откуда-нибудь из Тувы тонн двести добудет. Я

не знаю, как это у них там делается; знаю только, что она прямо из дому такие

вещи частенько обтяпывает. Ну и держится за нее начальство, ежу понятно.

—

Ты смотри! — удивлялся Янкевич.— А я

думал, им что пришлют, тем они и торгуют.

А там, оказывается, тоже крутиться надо! Везде

надо крутиться!.. Я ее, между прочим, видел с

тобой. Я таких баб боюсь. Уж больно красивая.

Прямо Алла Ларионова.

Коля рассказал Янкевичу даже то, что его жена занимается

ритмической гимнастикой.

— Ну да, понятно,— кивал головой Виктор

Семенович.— Я так и понял, она у тебя баба

современная!

И он снова лез куда не следовало:

— Ну а чего все-таки вас мир не берет?

Ты ведь тоже мужик на уровне: книг вон море

перечитал, в институте учился. Да и так о тебе

послушаешь, что мужики говорят...