Расстроенно убирая квитанцию о выплате штрафа в порядком опустевший кошелёк, Вася спросил:

– Слушай, она не подойдёт в качестве справки о совершении подвига? Если мы отчёт приложим?

Огорчённый по совсем иному поводу, Куперийский глядел вслед отъезжающей подводе. Та, в клубах пыли, уже скрылась из виду, а до приятелей ещё доносилось:

– А у вас в участке ещё много таких крепких стражников? И у всех есть дубинки? Вот здорово? Они с нами тоже поиграют! А пыточные камеры есть? А настоящие маньяки в темнице не сидят? Класс! Ой, как хочется хотя бы с одним подружиться!

Хозяин, надеюсь, вы не подумали, что это был я? Нет, мне и в голову – когда у меня по роли есть голова – не могло придти опуститься до…

* * *

Александра Сергеевича Пушкина в те поры, когда он холост был, ужасно чужие жёны интересовали. Как увидит чью-то жену – сразу к ней как кинется! Та – убегать, а Пушкин не отстаёт, глазками вращает, ручками размахивает, а в правом кулачке – трость с набалдашником! А едва женщина устанет да обомлеет, Александр Сергеевич подскакивает, встать с тротуара или из лужи поможет и галантные комплименты говорит. Очень его за это дамы любили. Такой, говорят, любезный кавалер, такой забавник! Никак ему нельзя ни в чём отказать!

* * *

– …пресловутая Пещера Ниенны? – спросил Лев, осматривая дыру в склоне холма, обрамлённую базальтовыми плитами.

– Она самая, да, – торопливо закивал староста.

– И днём она, стало быть, пуста? – ещё раз уточнил Василий.

– Так точно, господа ратоборцы, как есть пуста. А ночью вот засвищет, вот загудит! И всполохи разноцветные, будто шутихи на ярмарке: пшш, пшш… А наутро уж всё налицо: скатерть-самобранка одной капустой квашеной плюётся, сапоги-скороходы не налезают, ковёр-самолёт давеча сам по себе и улетел – бают, над Череповцом его видели. А мне, стало быть, когда в гарантийную мастерскую, а когда и вдругорядь к немецкому купцу новую технику покупать. А инфляция нонеча агромадных процентов достигает, и платить-то золотом приходится, ассигнации немчура проклятая деревянными обзывает. Тьфу, злыдень! Неровён час, пожгут его потребители, как есть пожгут! – с хищным огорчением констатировал Прокопий.

– Однако ночью вы в пещеру не ходили?

– Никак нет, господин Ерофеев, не ходили. По ночам-то боязно, по ночам наверняка там кто-то есть. Как заверещит, а иногда будто молнии сверкают, и вроде гром гремит. И пшш, пшш! Бают, сидит внутри колдун-чернокнижник и порчу наводит. Ночью – это уж вы, пожалуйста. Ваше дело молодое, богатырское. Работа у вас такая. А мы человеки маленькие, мы тихо, в сторонке. Да вы не сомневайтесь, мы отблагодарим!

Тем временем Лёва осматривал диспозицию. Оформлена Пещера была странно, будто заезжий англичанин-декоратор постарался: всюду змеились, уходя под землю или в зияющий зев, трубки чёрные да проволочки медные, прихотливо изогнутые, в столичных лавках платят за них по рублику за метр, а в провинцию они и вовсе никогда не попадают, ибо баловство; две самые крупные, в большой палец толщиной, вели к огромной, обхватом метра полтора, тарелке белого металла, укреплённой над входом; по оси посуды ведьмовской торчало тупое железное либо стальное рыло длиной в метр, той же проволокой по спирали дважды обвитое. Поверхность тарелищи покрывали символы, таинственные, разноцветные, чародейские. Если замолчать, и в самом деле можно было услыхать ровное гудение.

– И что самое-то огорчительное: надысь яблочко наливное из строя вышло, показывает одни новости Казанского ханства да иногда Первый канал. Ни НТВ теперь, ни Евроспорта. Про Хот Платинум я уж и не говорю, – продолжал ныть под руку староста. – Мы и к импортным псам-рыцарям обращались, но легионеры-то, они дорого просят. И получать желают в валюте, рублями нашими тоже брезговать изволят. Я бы на них лимит какой ввёл, а то расплодилась погань иноземная вольно в краях наших богатых!

– Не заткнёшься – с нами внутрь пойдёшь! – рявкнул Василий.

Прокопий испуганно затих.

Вильнув пару раз влево-вправо, спуск оборвался у продолблённого в базальте помещения. По периметру сотворённой некогда проклятой Ниенной-Извратительницей комнаты расставлены были на подставках иноземных приборы диковинные, усеянные круглыми и прямоугольными окошечками, от больших до крохотных Машины дивные соединены были в цепь единую толстыми жгутами резиновыми и согласным строем гудели низким тоном. Окошки горели: какое голубым, какое алым. Перед самым крупным аппаратом восседал в кожаном кресле, воздев ноги на табуреточку, смуглый черноволосый мужчина в габардиновой кепке с выдающимся козырьком и, напевая под нос, так и порхал мясистыми пальцами по кнопочкам, усеявшим столешницу у подножья прибора адского.

Василий богатырским скоком метнулся к татю ночному, ухватился за спинку его седалища да как рванёт! К удивлению полному, вертанулось креслице легко вкруг оси своей, и оказался вор лицом к лицу с Громокипящим-Ерофеевым, малость ошалевшим от неожиданности.

– Отвечай, подозрительный мужик, не ты ли на волшебную утварь посёлка Благоуханная Дырища порчу наводишь?! – страшно завертев очами, гаркнул он.

– Ой, да не вели казнить, дорогой! – гортанным голосом завёл смуглокожий и, придерживая кепку, бухнулся в ноги Василию. – Ой, кацо, никого не трогаю, не обижаю, свой малый бизнес веду!

– Да не кавказец ли ты злокозненный, Христом проклятый, вечно недоброе умышляющий супротив государства нашего?! – взревел богатырь, вздымая меч; от предвкушения крови вражьей, от праведной жажды испить жизнь твари гнусной заполыхало лезвие Андрона Недоломанного ярче солнца, и сам по себе выправился он. – Навеки под корешок самый истреблю сейчас хитрый терроризм твой, богомерзкой Аль-Кайдой басурманской да Тель-Авивом жидовским профинансированный!

– О нет, герой православный, не диверсант я! Клянусь Аллахом, добродушен я и безопасен! – вскричал чародей потаённый, воздев руки и усатое горбоносое лицо к небесам невидимым. – И вправду кавказец я есть, но мирный и позитивный! Гражданством России – великой нашей державы – в избытке обладаю я, ибо по двум паспортам живу! И оба настоящие, дорогой, хоть и на разные фамилии выданы. Мамой твоей рязанской клянусь!